Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

не боятся, просто сидят и ждут совершенно открыто, и когда самосожженец появляется и зовет их за собой — расчехляют камеру и бегут на Красную площадь. «Мы здесь власть». И вмешательство дряхлеющего КГБ в карьеру Корнеева выглядит так же плачевно, как и визит к нему домой генерала: чекисты ждут журналиста в останкинском отделе кадров, напоминают о том, как завербовали его пятнадцать лет назад («Но если человек бездарен, сами понимаете, никакое КГБ ему не поможет», — извиняющимся голосом говорит чекист), и просят прекратить расследование готовящегося переворота. Корнеев устало отвечает: «Как же я вас ненавижу», — и вместо, допустим, пули или наручников получает такой же усталый ответ: «Да и мы вас не очень любим». Один-один, игра примерно на равных.

«Пацаны, улыбочку!» — глупая восторженная девушка с зеркалкой бегает за российскими солдатами на границе с Южной Осетией. Так выглядит репортер в русском кино 2009 года — «Олимпиус инферно», первом игровом фильме о российско-грузинском конфликте 2008 года. Если пересказывать сюжет в одном предложении, то все будет как в «Невозвращенце», один в один: в руках журналиста оказались документы, способные изменить ход истории. У Корнеева были списки будущего военного правительства, у девушки Жени — снятое на энтомологическую камеру движение грузинских войск к осетинским селам, убедительное доказательство грузинской, а не наоборот, агрессии в той войне. «Я могу доказать, что войну начала Грузия», — доверчивая Женя говорит об этом американскому телерепортеру, одетому в каску и бронежилет. Только что он закончил снимать стендап на фоне, как он говорит, следов российской агрессии — разбомбленной пятиэтажки, а когда Женя показывает ему свое видео, американец важно объясняет ей: «Девочка, танки и самолеты херня, главное — журналисты. Ты про информационную войну слышала?»

Удивительно, но она слышала. В девяностом году для антижурналистских монологов в кино появлялись сотрудники КГБ, а наша современница — она сама себе КГБ. «Побеждает тот, кто громче кричит, — объясняет она своему недотепистому американскому приятелю-энтомологу. — Мы же с тобой поверили Саакашвили, когда он сказал, что будет мир? А это и есть информационная война». И когда американец неуверенно возражает ей — мол, у нас свободная пресса, грузины ее просто обманули, Женя сочувственно спрашивает его: «Ты сам-то в это веришь?»

«Нам помогают, пока верят, что на нас напали», — это уже грузинский офицер, отдающий приказ поймать парня и девушку, чтобы отобрать у них сенсационное видео. Бег по пересеченной местности с диском за пазухой — так и Корнеев в 1990 году бегал по предпутчевой Москве, но он был оппонентом советского государства, а герои «Олимпиус инферно» — наоборот, люди сугубо лояльные. Несколько раз в кадре появляется телевизор, в котором сначала Медведев, потом Путин, а потом еще раз Медведев говорят, что грузины на нас напали, и мы им покажем — в какой-то мере путешествие героев «Олимпиуса» можно считать квестом от телевизора к телевизору, увидели Медведева — значит, все в порядке. Фильм 1990 года сложно считать пародией на фильм 2009 года, но отношения героя с телевизором воспринимаются именно так; Корнеев тоже на пике своих мучений замер перед экраном, на котором по Красной площади ползут танки — началось, и все было зря, переворот, который он мог бы предотвратить, если бы довел до конца свое расследование, все-таки случился. Он потрясенно смотрит на эти танки, но тут появляется пьяненький брат жены, хлопает его по плечу — с праздником, мол, — да, 9 мая 1990 года, на Красной площади парад в честь дня Победы, никаких переворотов, показалось.

Но переворот он все равно не предотвратит. Взорван (зачем?!) московский памятник Пушкину, на улицах отлавливают прохожих — славян отпускают, евреев отправляют в фильтрационный лагерь на стадионе «Динамо». Страхи советской интеллигенции конца восьмидесятых — ни один не сбылся, все забылось. Премьера «Невозвращенца» прошла по Ленинградскому телевидению вечером 18 августа 1991 года, и, кажется, я примерно понимаю, что чувствовал ленинградский телезритель следующим утром, когда дикторы Центрального ТВ в промежутках между актами «Лебединого озера», запинаясь, произносили новую аббревиатуру — ГКЧП. Наверное, фильм показался пророческим, и в каком-то смысле это было правильное ощущение. Но именно в каком-то смысле, потому что советский реванш, облавы на евреев, диктатура старых генералов — все это была, конечно, чушь собачья. А не чушью оказалось все второстепенное — Америка враг, все зло от журналистов, против нас ведут информационную войну и так далее. Мы какие-то не наши, вроде и родились здесь, и говорим по-русски, но не наши — если бы я закончил статью этой фразой, никто бы и не заметил, что я цитирую отрицательного героя старого фильма.

«Мама, я дома» Владимира Битокова (2021)

Можно было бы сказать, что российский кинематограф не обходит вниманием тему российского военного присутствия в Сирии и деятельности частных военных компаний, но это было бы неточно в том смысле, что оснований относить тематическую кинопродукцию к российскому именно кинематографу скорее нет; и минобороновское «Небо», и пригожинский «Турист», и «Сирийская соната» с женой одиозного медиамагната Владимира Киселева в главной роли — это даже не категория «Б», это антикино, производимое по политическому заказу и подчиняющееся законам в лучшем случае рекламы, а вовсе не киноискусства. Традицию же, в которой Хотиненко снимал «Мусульманина», а Балабанов «Войну», оборвала наша несвобода — представить себе, что в России двадцатых кто-то снимет кино про Сирию и ЧВК с человеческой, а не ведомственной точки зрения, было почти невозможно, и тем удивительнее, что такой фильм случился. Говорят, что всему виной Юрий Дудь, который снимал Кантемира Балагова и, рассказывая о нальчикских учениках Александра Сокурова, упомянул о менее успешном Владимире Битокове, у которого первый фильм не взлетел, и молодой режиссер так и остался в Нальчике работать курьером. Эта история взволновала продюсера Александра Роднянского, он нашел Битокова, и они сняли фильм «Мама, я дома», который имел успех на фестивале в Венеции осенью и ждет теперь российского проката так же, как сама Россия ждет новой украинской войны — если оба события действительно произойдут, на новом военном фоне фильм Битокова будет смотреться, наверное, еще более впечатляюще, но даже если все обойдется — не будет лишним подвергнуть ревизии те общественные эмоции, которые уже почти десять лет связаны у нас со всеми незнаменитыми войнами нашего времени и устроены совсем иначе, чем массовое восприятие чеченской или афганской войны.

Фреска со Сталиным проступает из-под обвалившейся штукатурки на ремонтируемой советской правительственной даче — это такой совсем гротескный перестроечный киноязык, такие вещи трогали зрителя в конце восьмидесятых, потом стали раздражать, а сейчас кажутся манифестом, который то ли призывает нас вернуться на тридцать лет назад к тогдашним нравственным нормам, то ли просто констатирует, что ничего нового придумать нельзя, да и не нужно. Республиканские (действие происходит в Кабардино-Балкарии) власти отстраивают дачу для приема московских гостей, а им в этом мешает Ксения Раппопорт, заслуженная водительница автобуса, у которой в Сирии погиб сын-чевэкашник, а она в это не верит и пытается добиться правды, собирая на своем пути все, что знакомо нам по публикациям иноагентской прессы последних лет — одиночные пикеты, лживые телевизионные сюжеты, избиение неизвестными бандитами и даже такую акцию протеста, которую силовики готовы объявить терактом и стрелять на поражение.

Битоков и сценаристка Изюмова старательно пересказывают подшивку «Новой газеты» — героиня получает внушительную «страховую выплату» в обмен на подписку о неразглашении, в военкомате ей говорят, что ЧВК в России запрещены законом, и военные не знают, почему ее сын вообще поехал в эту