Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

и в газетах писали, что всему виной Константин Эрнст, который за два месяца до выборов под предлогом низких рейтингов закрыл пятничную лимоновскую «Проповедь», чем лишил партию основного медийного ресурса. Впрочем, рейтинги и в самом деле были не очень.

Мы садимся к столу и болтаем как раз о выборах; болтаем, впрочем, между собой — хозяин молчит, и его партийцы тоже молчат, то ли наговорились до нашего прихода, то ли просто давно уже сказали все, что хотели. Гости начинают съезжаться, и хозяин уже не ходит встречать их к воротам, калитка оставлена открытой.

Первой приехала пунктуальная пресс-секретарь президента с адским мейкапом и поздравлением от главы государства. Сказала, что есть еще указ об ордене, но на него не успели поставить печать, поэтому указ привезут завтра. Какой орден, она не помнит, но Лимонов машет рукой — какая разница. Следующий — Проханов, совсем уже старенький и похудевший, но юбиляр говорит, что рад ему, и Проханов в ответ долго и непонятно шутит. Потом появляются двое издателей, которые готовят первое настоящее полное собрание Лимонова, но к юбилею не успели, и тоже по этому поводу как-то шутят. Лимонов молчит. Потом появляется светская блондинка — очевидно, Собчак, — в сопровождении веселого молодого человека (дальше как-то выяснится, что это рэпер Вася Обломов). Они оба, перебивая друг друга, говорят что-то проникновенное, но зачем пришли, не очень понятно. Лимонов молчит.

Приходят еще какие-то гости, мы можем узнать только Белковского, который сделался теперь каким-то большим начальником в реформируемой Русской православной церкви и носит в связи с этим рясу. Тоже шутит, причем местами удачно. Остальные гости крайне невыразительны, но их очень много. Тут надо привлечь какого-нибудь дополнительного автора сценария, чтобы он прописал диалоги. Это должны быть отвратительные диалоги, максимально отвратительные диалоги неприятных и неинтересных людей. Можно даже Сорокина, Сорокин диалоги умеет. А Лимонов должен молчать, быть в кадре, но молчать. Лимонова, наверное, пускай играет Мамонов, чтобы все ждали его финального монолога, но финального монолога, слава Богу, не будет. Потому что это февраль 2013 года. Потому что метеорит. И, потому что альтернативная реальность, вместо Челябинска будет ближнее Подмосковье. И чтобы метеорит упал не в озеро Чебаркуль, а на Москву. Чтобы совсем никого не осталось, потому что на самом деле никого и так не осталось безо всякого метеорита. Один пошлый и, кажется, безумный мелкий человек жаловался когда-то, что после смерти Махатмы Ганди ему не с кем поговорить. Ему! А представьте теперь, каково Лимонову.

Вот об этом должен быть фильм.

«Невозвращенец» Сергея Снежкина (1991)

и «Олимпиус инферно» Игоря Волошина (2009)

«Вы какие-то не наши. Вроде родились здесь, но не наши», — это уже когда они выпили, брат жены решился сказать журналисту Корнееву, что он о нем на самом деле думает. «Народ вас не любит. Смотрит, знает, но не любит». Брат жены приехал в Москву из неназванной южной республики, о которой мы знаем только, что она граничит с Краснодарским краем, потому что до границы с Кубанью он шел пешком, а потом дал три тысячи рублей (тех, нормальных советских рублей) за билет на поезд до Москвы. Первые дни, когда еще Корнеев не замечал, как на него смотрят, родственник рассказывал, как местных русских согнали на центральную площадь и заставили пять часов стоять на коленях, замаливая грехи оккупантов перед местным народом. Такой истории я до «Невозвращенца» не слышал и думаю, что конкретно ее Кабаков (автор сценария и повести, по которой снят фильм) придумал, но вообще это очень понятный сюжет — понятный сейчас и тем более понятный в девяностом году. Тогда быть русским на какой-нибудь пробуждающейся нацокраине, причем как азиатской, так и прибалтийской или молдавской, значило быть готовым отдать за три тысячи квартиру и, потратив все вырученное на железнодорожный билет, осесть погорельцем у московских или каких-нибудь воронежских, у кого какие есть, родственников.

Родственников, как правило, прогрессивных и интересующихся политикой, искренне сочувствующих праву наций на самоопределение и готовых признать Россию тюрьмой народов. И этот брат жены сидит на кухне у Корнеева, говорит ему, что он какой-то не наш, и Корнеев потом делится с женой подозрениями — мол, не гэбуха ли его к нам подселила, вот он какой странный, и вообще, чего он в Москву-то поперся, в Волгограде же родственники есть, и Волгоград ближе. Девяностый год, нюансы еще можно списать на гэбуху: думать о том, что есть на свете люди, которые искренне «против демократии», как тогда говорили, — думать об этом хотелось не очень, и, главное, можно было себе позволить не думать.

Хотя Корнееву стоило бы задуматься, что, черт подери, он же действительно какой-то не такой. «И родились здесь, и говорите по-русски, но ничего вам не нравится», — теми же словами, что и брат жены, с ним разговаривал генерал Виктор Андреевич в исполнении Николая Еременко-старшего. К генералу Корнеев приезжал на дачу брать интервью: так, по-невзоровски, поднялся над воротами на стреле какого-то, что ли, подъемного крана, и в мегафон: товарищ, мол, генерал, это независимая телекомпания, — а генерал с охоты был, ружье в руках, нервы ни к черту (армия тогда, по сюжету, переворот готовила), ну и выстрелил. У Корнеева рваная рана в плече, но больше пострадал как будто генерал, остальные генералы его пилят — представь, мол, какие будут заголовки в «Огоньке» и «Московских новостях»: «Выстрел в гласность»! — и Виктор Андреевич униженно идет к Корнееву домой просить, чтобы тот не подавал на него в суд, и долго (этот монолог явно должен был звучать комично) объясняет, что кругом враги, что Америка хочет нас победить, что Запад вот-вот растащит нашу советскую родину на много кусочков.

Корнеев — модный дядька в белом плаще и белых носках. Живет скромно, тогда все жили скромно, но все равно ни заискивающий перед ним генерал, ни бросающий обидные упреки пьяный родственник, ни передающий сенсационные бумаги честный (назавтра его убьют) чекист — никто не ставит под сомнение, что главный здесь именно он, Корнеев. Выражение «четвертая власть» войдет в поговорку года через два вместе с выражением «разделение властей», в девяностом году таких слов в России пока еще не знают, но человек из телевизора — это именно начальство. Все как-то исходят именно из этого допущения. Он здесь главный, все вокруг него.

Сцена, с которой начинается «Невозвращенец», — съемочная группа дежурит у Манежной площади, ждет, пока к Кремлю пойдет какой-то недовольный гражданин совершать самосожжение (смешно, кстати, но это уже черта именно кооперативного кино, а не времени в целом: вместо сцены самосожжения в фильме стоит титр, что вот сейчас должна была быть такая сцена, но начальник ГУВД по Москве генерал Мыриков незаконно запретил ее снимать). Очень знакомый сюжет, я сам раз, может быть, сто так дежурил в разных местах уже глубоко постсоветской Москвы, ожидая начала какой-нибудь несанкционированной акции, устраиваемой то Удальцовым, то Яшиным, но чаще всего — нацболами. Такое продолжается и сейчас время от времени, но вот разница между нами, журналистами нулевых и десятых, и ими — журналистами восьмидесятых: у нас каждый раз подразумевалось, что мы не просто ждем начала акции, но и готовы разбежаться, если появится милиция или ФСО. А герои «Невозвращенца» ничего такого