Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

глядя в глаза, шлют на х… Дальше — калейдоскоп реакций с одним и тем же результатом — кто-то просто не верит ему, подозревая чекистскую провокацию, кто-то уже сошел с ума и не понимает его, кому-то проще повеситься, чем простить, и даже совершенствуя свои способности добиться прощения («ты прости меня, тебе проще будет», — умоляет он очередного встреченного), он не добивается ничего, и охотящийся за ним его бывший начальник, и это второй хороший матерный эпизод, злорадно обещает ему — «Х#й тебе, а не рай». Ему придется найти самую отчаявшуюся, почти мертвую старуху, выманить ее у смерти стодвадцатипятиграммовым на вид кусочком хлеба (трудно сказать, имели ли это в виду авторы, но блокадная метафора читается), отмыть ее от каких-то струпьев, оживить — и дальше можно умирать, ада он избежал.

Такое оно, русское «Покаяние» начала двадцатых — спасающий свою шкуру чекист выклянчивает прощение у самой слабой, полумертвой своей жертвы. Исчерпывающее, если разобраться, описание реальных отношений советской-постсоветской власти и передового ее лубянского отряда с нами, с народом — угрозами, подкупом, обманом, как угодно выдурить прощение и успокоиться. Не Бог весть какая глубина, но до сих пор так прямо об этом никто не говорил — значит, фильм «Капитан Волконогов бежал» не резонерский, и прорывность его не в необычной (но все же не более того) эстетике, а вот в этом открытии, до сих пор никем не сделанном. А даже если открытия никакого на самом деле и нет — фильм уедет в классику на нескольких безупречных сценах, в двух из которых есть великолепный (к сожалению, умерший две недели назад) Игорь Савочкин в роли палача дяди Миши в кожаном фартуке — охотящийся за Волконоговым майор решил передопросить одного из подследственных, выбегает в пустой двор, где стоит один дядя Миша. «Вам кого?» — спрашивает палач, и сразу все понятно. Еще — дядя Миша демонстрирует мастерство молодым чекистам и предлагает одному попробовать. Тот никого еще не убивал, и его рука с пистолетом не поднимается выше поясницы исполняемого, а надо в затылок — и дядя Миша поднимает молодого чекиста на руки, и тот стреляет в затылок от пояса, убивая с первого раза.

А смеялся зал на лондонском показе один раз — когда на экране пытали профессора, обвиняемого в попытке «организовать в нашей стране смертельную эпидемию». Профессор стонет и повторяет — «Почему мне никто не верит, я создавал вакцину, вакцину, вакцину». И вот это, пожалуй, немного дешево, но что делать, время такое.

«Иван Денисович» Глеба Панфилова (2021)

В социальных сетях смеются над общим планом лагеря — заснеженный лес, большая поляна, на ней бараки, похожие на сказочные избушки, а по периметру гирлянда из лампочек, чистая рождественская сказка или даже реклама кока-колы; клюква.

И надо сказать, смеются зря. Что лагеря всегда щедро освещались — об этом написано у всех современников. Что заснеженный лес выглядит сказочно — бесспорный факт русского ландшафта. Что лагеря и тем более лагпункты могли быть и маленькими, и застраивались деревянными (а какими еще — кирпичными что ли?) сооружениями — тоже исторический факт. Но главное: даже если предположить, что художники, работавшие над фильмом, все напутали и соорудили действительно что-то клюквенно-сказочное, то даже в этом случае претензия к облику лагеря была бы последней по значимости. Грубо говоря, окруженный огоньками лагерь, снятый сверху — это самое приличное, что есть в фильме Глеба Панфилова «Иван Денисович», тем более что неочевидный образ зимней сказки с фонариками обыгрывается в закадровом тексте — ну да, мол, если лететь над этим лесом на самолете, лагерь будет выглядеть «праздничным ночным сюрпризом» — ну, нормально. Но это единственное нормальное в фильме.

Все остальное — запредельная и самая гнусная подлость, которую совершил Глеб Панфилов и по отношению к Солженицыну, и по отношению к зрителю, и по отношению к человеческой памяти и национальной истории. Именно в этом смысле фильм прямо эпохальный — как-то и в голову не приходило, что можно до такой степени, и этот вульгаризм здесь уместен, пробивать дно.

Понятно, времена максимально непростые, кино по несвободе и ангажированности уже догоняет внешнюю реальность, и прежде всего медийную, давно в порядке вещей открытая цензура под предлогом защиты исторической памяти и нравственности, тем более когда речь идет об околовоенном периоде, крайне важном с государственной идеологической точки зрения. Это все понятно. Но все же перед нами — Глеб Панфилов, старый мастер, признанный классик, которого вряд ли кто-то может заставить сделать что-то, чего он не хочет. Значит — именно захотел, пошел зачем-то на прямое предательство.

Тут стоит оговориться — читательское недовольство экранизациями или инсценировками любимых книг старо как мир, как сама литература. Не бывает такого, чтобы множества поклонников книги и поклонников экранизации совпали полностью. Так бывает всегда, так было с «Гарри Поттером», так было со всеми версиями «Войны и мира», с «Анной Карениной», с чем угодно, и вообще давно всем известно, что удачное кино чаще получается, когда экранизируют слабую литературу — условно, «Унесенных ветром». В России сейчас одним из явных признаков архаизации стало массовое гыгыкание над всякими чернокожими русалочками, которых явно не было в оригинале, и которые появляются сейчас как дань политкорректности, и такого рода критика обычно только доказывает правоту инсценировщиков, которые уж на жлобов-буквалистов вообще не должны оглядываться. Панфилова и самого когда-то ругали за не по-горьковски переосмысленную «Вассу», и на его же глазах разворачивалась драма Эльдара Рязанова с «Бесприданницей», в которой харизматичный Паратов благодаря Никите Михалкову получился совсем не таким, как требовала советская традиция. То же касается и исторической достоверности — понятно, что и она не может быть абсолютным критерием, и понятно, что художественная ценность произведения от исторической достоверности не зависит вообще. В конце концов, мы все современники Тарантино и Михалкова, которые в своих последних работах именно историческую достоверность каждый по-своему и хоронили.

И чтобы было понятно, что не так с фильмом Панфилова — ну вот представьте, что весь пафос «Бесславных ублюдков» состоит в том, что никакого Холокоста не было, а симпатичные евреи-спецназовцы не покушение на Гитлера устраивают, а жгут менее везучих евреев в печах. Ну или если бы у Михалкова в «Солнечном ударе» нам бы как-то (крепостное право! белый террор! контрреволюция!) показали, что на баржах в Черном море большевики топят не обманутых ими мучеников, а реальных преступников, действительно заслуживающих смерти. То есть не переосмысление, а именно подлая фальсификация. И тут именно она.

При этом мы помним, что Глеб Панфилов пятнадцать лет назад снял добротную и почти дословную экранизацию «В круге первом» — это было при жизни Солженицына, автор романа явно контролировал съемочный процесс, участвовал в нем, читал закадровый текст, и даже неочевидные с точки зрения пошлости моменты (когда спорящие в шарашке герои переносятся в современную Москву, демонстрируя, что их споры актуальны до сих пор, или когда в финальных титрах написано, что Глеб Нержин станет знаменитым писателем и получит Нобелевскую премию) не выглядели шокирующе — в конце концов, самому Солженицыну довольно часто отказывал вкус и чувство меры, но любим мы его не за это.

Но «В круге первом» был снят при жизни автора, а сейчас его нет, и можно заподозрить, что именно без солженицынского присмотра Глеб Панфилов и решился превратить классический рассказ в неосоветскую мерзость.

Желание показать не только тот самый лагерный день, но и фронтовое прошлое Ивана Шухова Глеб Панфилов заявлял еще на