Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

и он просит — «Майор, пощади», — и майор щадит, снижает срок до девяти, чтобы остался день на оформление документов для освобождения (у Солженицына в конце рассказа тоже считали дни, и кто помнит, тот оценит разницу). В карцере Шухов шепчет — «Спасибо Тебе, Господи, за все».

В «Теленке» Солженицын смеялся над цензурой, которая привыкла вымарывать из книг имя Сталина, а тут требовала у него, чтобы Иван Денисович сказал про Сталина что-нибудь плохое в подтверждение решений XX и XXII съездов КПСС. Солженицыну не хотелось этого делать, он к тому времени уже понимал, что дело не только в «культе личности», но додавили, один раз Сталина упомянул, и можно сказать, что Глеб Панфилов в этом вернулся к воле писателя — в лагерных сценах Сталин не упоминается ни разу. Но тем более издевательски это выглядит — ведь рассказ Солженицына потому и стал всемирной сенсацией, что в нем показан был один из миллионов, безо всякой вины и в случайном порядке брошенный в машину перемалывания жизней, а тут — строго по хрущевскому досолженицынскому канону (как, скажем, в фильме «Чистое небо») — конкретное формальное преступление и почти заслуженное наказание, добрые, — злых вообще нет! — и человечные силовики, созидательный труд, и не бессмысленный, а во имя космических полетов. И это, конечно, не Солженицын и даже не более робкий новомирский канон, это чистый Василий Ажаев, который, судя по всему, и был реальной литературной первоосновой картины; что такое Ажаев — мало кто знает, но на самом деле лагерная проза была и при сталинизме, отсидевший писатель вышел в конце сороковых и написал имевший огромный успех (вплоть до экранизации и Сталинской премии) роман «Далеко от Москвы» по мотивам своего опыта — дальнее строительство чего-то стратегического, суровые парни, самоотверженно долбящие вечную мерзлоту, добрые офицеры в полушубках, созидательный труд, энтузиазм — уже после Солженицына, в конце шестидесятых, Ажаев напишет на том же материале честную книгу «Вагон», которая увидит свет только в перестройку и будет никому не нужна. Кто бы мог подумать, что через шестьдесят лет после публикации солженицынского текста российская реальность и присущий ей взгляд на гулаговские времена вернется даже не на шестьдесят — на семьдесят лет назад, буквально к Ажаеву.

И надо было, видимо, честно экранизировать «Далеко от Москвы», а не делать вид, что этот гимн принудительному труду и чекистской доброте имеет какое-то отношение к писателю Солженицыну. Это именно что подлость — и буква Солженицына, и дух в картине Панфилова растоптаны и извращены, а прорывный и революционный классический текст низведен до стандартного (пять танков подбили!) военного кино времен Мединского и до уж точно не солженицынского преклонения перед эпохой Курчатова и космических ракет. Тут и «В круге первом» кажется жульничеством — втерся в доверие к автору, чтобы посмертно его унизить. Нельзя, видимо, просто нельзя давать Солженицына советским режиссерам, лучше уж Сарик Андреасян или Герман-младший — они могут хуже снимать, но их простота, по крайней мере, несоветская, то есть лишенная того сатанинского двоемыслия и не предусматривающая, по крайней мере, человечных особистов и оперов под маркой Солженицына. Жаль, что так вышло. Иван Денисович и его автор не заслуживают такого обращения. Режиссеру Панфилову — просто позор, безо всяких оговорок и почтения к его статусу, возрасту, заслугам. Позор!

«Дорогие товарищи»

Андрея Кончаловского (2021)

Кровь с площади смывали шлангами, вода бежит по асфальту, подхватывая одинокую женскую туфлю — эту сцену надо понимать так, что если бы в 1962 году было можно, 25-летний Андрей Кончаловский снял бы ее тогда точно так же, неореализм, модно. А сценарий тогда писал бы, наверное, Шпаликов (Кончаловский, мы помним, даже играл в, наверное, лучшем фильме по его сценарию — чуть ли не в том же 1962 году), и даже безо всякого «бы» — он ведь и написал, пусть и через десять лет после Новочеркасска, сценарий назывался «Девочка Надя, чего тебе надо», там героиня — разуверившаяся активистка, кандидат в депутаты Верховного совета! — в финале сжигала себя на городской свалке (сценарист, как мы знаем, после этого вообще повесился), и теперь даже не скажешь, что если кому-то придет в голову довести ту работу Шпаликова до готового фильма, пусть Надю играет Юлия Высоцкая. Все уже случилось, она сыграла — ее героиня здесь очень похожа на ту, шпаликовскую. И, прищурившись, как Клинт Иствуд, Андрей Кончаловский смотрел ей вслед.

Собственно, это и есть главный спойлер, о котором нужно предупреждать тех, кто привык получать впечатление от кино непосредственно в процессе просмотра, так что, если собираетесь смотреть и не хотите, чтобы вам рассказывали, что там к чему — дальше не читайте, а остальным по секрету: Кончаловский снял о Новочеркасске полноценный шедевр. Возможно, это лучший его фильм. Совершенно точно, это лучшая роль Высоцкой (кстати, все ли знают, что Новочеркасск — ее родной город?). Что касается общего зачета антисоветских картин, «Дорогие товарищи» могли бы претендовать на вершинную строчку и там, но есть сомнения по поводу того, что фильм укладывается в определение антисоветского. Он, что важнее, несоветский (советским-антисоветским был, скажем, десятилетней давности фильм другого заслуженного ветерана Андрея Смирнова «Жила-была одна баба» о Тамбовском восстании), и положительные сигналы из Венеции, указывающие на то, что Кончаловский там в этом году фаворит, безусловно объяснимы. Это не кино о советском строе, и это даже не кино о тоталитаризме. В самом общем виде, или даже, прямо скажем, в конвертируемом, понятном ненашему человеку пересказе — кино о власти и о плохом кризисном менеджменте, когда неадекватность реакций закручивает воронку катастрофы, и из последовательности не тех решений получается полноценная трагедия. Такой сюжет (с понятными поправками) возможен на каком угодно европейском или американском материале, но все же точнее было бы считать «Дорогих товарищей» криминальной драмой наподобие «Печати зла» Орсона Уэлса, когда весь город существует в пространстве непрерывного преступления. Собственно, это и есть самый адекватный и самый несоветский (а по нашим постсоветским стандартам — и неприлично радикальный) взгляд на советскую власть как на колоссальную криминальную группировку, одним из множества преступлений которой и был Новочеркасск 1962 года.

Забытой страницей истории новочеркасские события не назовешь — понятно, что в официальной российской политике памяти все мрачные эпизоды советской истории спрятаны где-то в тени 1945 года, но, по крайней мере, всего пять лет назад на Первом канале с большим успехом прошел большой сериал «Однажды в Ростове», наполовину посвященный Новочеркасску 1962 года и честно зафиксировавший весь новочеркасский канон перестроечной прессы — директор Курочкин там предлагал рабочим есть пирожки с ливером, если не хватает денег на мясо, на деревьях во время расстрела демонстрации сидели дети, и стрельба «поверх голов» обернулась стрельбой по детям, генерал Шапошников отказался стрелять в народ, но генерал Плиев выполнил приказ за него; наверное, это тоже может быть спойлером, но от того канона у Кончаловского остался только плакат «Хрущева на колбасу» над колонной демонстрантов, а даже коллизия Шапошников-Плиев подана (без нарушений исторической достоверности) так изящно, что ни того, ни другого не получится назвать ни героем, ни палачом. Со штампами Кончаловский вообще обращаться умеет очень хорошо, играет с ними, ни разу не оступившись. Демонстрантов расстреливают под советско-финский хит «Эй, рулатэ» на стихи Владимира Войновича, и это, конечно, очень по-голливудски, а песня Дунаевского «Товарищ, товарищ!» из фильма «Весна», возникающая в самые страшные моменты — чистый Балабанов. Есть явная цитата