Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

уже тогда, оказывается, снимался у немецкого классика — возможно, даже более важного для мирового кино, чем Оливер Стоун. Легендарный Вернер Херцог пришел к Горбачеву, чтобы запечатлеть его для вечности, место в которой и так зарезервировано для обоих, поэтому, в принципе, они могли бы даже просто сидеть и молчать, глядя друг на друга — содержательной нагрузки от такого кино и не требуется, важен сам факт встречи при включенных камерах.

Понятно, что Горбачев ничего не расскажет — все его истории либо рассказаны многократно, либо засекречены навсегда. Зная Горбачева и зная Херцога, можно предположить даже, что режиссер сознательно выбрал такую тактику, которую Михаил Трофименков недоуменно сравнил с поведением первокурсника журфака — да, очень похоже, но приятнее думать, что это он нарочно; в закадровом тексте великий немец серьезным голосом рассказывает, как Горбачев в крайкомовские времена внедрил автоматизацию в овцеводстве и был заслуженно награжден за это переходящим красным знаменем, и как «будучи любопытным по природе» Горбачев много ездил по западным странам, и как он решился на «полную реструктуризацию, получившую название перестройки» — ведь она была «жизненно необходима». Такое кино про Горбачева и в самом деле снял бы кто угодно, если бы Горбачев ничего не реформировал, остался бы на десятилетия генеральным секретарем ЦК и праздновал бы в этом статусе очередной юбилей в брежневском духе.

И такое кино действительно разумнее считать игрой — в том числе, конечно, игрой в стереотипных русского и немца; Горбачев рассказывает, как трудно ему поначалу было найти общий язык с Гельмутом Колем — тот его сравнивал с Геббельсом, и когда Херцог слышит об этом, он делает большие глаза и просит у Горбачева прощения от имени немецкого народа. Да фильм и начинается с анекдота про немцев — зная, что Ставрополье времен горбачевского детства было оккупировано, Херцог заходит с козырей — он предполагает вслух, что первый немец, которого Горбачев увидел в жизни, хотел его убить. Но Горбачев и сам тот еще игрок — нет, в сорок втором году он видел не первых немцев в своей жизни, а вторых, первые были до войны, когда дед повез маленького Мишу в немецкий колхоз за сладостями — там были такие пряники, что Горбачев сразу понял: только хорошие люди могут делать такие пряники. Эй, Херцог, перед тобой человек, который умел очаровывать всех западных лидеров своего времени — неужели ты думал, что он купится на вопрос про оккупацию? Разумеется, на вторую встречу режиссер привезет Горбачеву полную корзину немецких сладостей — специальный шоколад для диабетиков, немцы и в самом деле знают толк в таких вещах. А теперь подумайте, насколько острой может быть беседа, которая началась с вот этих пряников и шоколадных яиц.

«Это все несерьезно, вернее, серьезно, но не в ту степь», — та риторика, за которую Горбачева ненавидели современники, звучит теперь мило и уютно. Кажется, на стадии монтажа Херцог сам понял, что из одних интервью фильма не получится, и он прячется за старый материал Виталия Манского, вероятно, лучшего русского политического документалиста, который снимал Горбачева лет двадцать назад; приезд бывшего президента в родное ставропольское село для Херцога, вероятно, свидетельствует о верности Горбачева корням, но вообще-то это довольно сильная сцена о советском безбожии, Пасха на кладбище и крашеные яйца среди могил. Горбачев, стоя у могилы отца, спрашивает, где похоронен дядя — вроде бы в той стороне, но точно никто не помнит, до дяди не доберется.

Кроме архива Манского — много интервью, архивных и авторских. Херцог нашел «то самое» видео Маргарет Тэтчер, в котором она говорит, что с Горбачевым можно иметь дело — обличители Горбачева сотни раз цитировали эту фразу как доказательство того, что Тэтчер сразу поняла, что он все разрушит, но нет, полностью все звучит вполне просоветски — я, говорит Тэтчер, верю в свои западные идеалы, он — в свои коммунистические, оба верим, общий язык найдем. Как именно они его искали — сюжетная линия почти комическая: Горбачев предлагал полное ядерное разоружение, апеллируя буквально к бремени белого человека: «вы женщина современная, возглавляете культурную страну, и как вы себя чувствуете, сидя на ядерной бочке?» — а современная культурная женщина отвечала ему, что ядерное оружие уже изобретено, его не отменить, и лучшего средства сдерживания никто не придумал.

Из десятка задействованных в фильме комментаторов чуть ли не наименее статусный — бывший венгерский премьер Миклош Немет, который, хоть он и менее историческая личность, чем Тэтчер или Лех Валенса, рассказал самую интересную и удивительную историю: венгры решили убрать колючую проволоку с австрийской границы и ждали окрика из Москвы, «но ни советский посол не постучал в мою дверь кулаком, ни из Москвы не позвонили» — вдруг (а еще не было ни бархатных революций, ни падения Берлинской стены) оказалось, что Москве до этого нет никакого дела, и когда венгры осмелели настолько, что решили демонтировать проволоку в присутствии прессы, оказалось, что проволоки уже не осталось — пришлось строить 200-метровый участок границы заново и срезать проволоку уже при телекамерах. Австрийское телевидение рассказало об этом как о курьезе после сюжета о том, что кротов садоводам лучше всего выманивать с помощью пива. На таком фоне сюжетная склейка с падением Берлинской стены выглядит издевательски — ну да, был народный порыв и победа, но по неявке советской стороны, это ведь важно, но как это правильно описать?

Херцог пасует, упрощает до неприличия (кадры разгона демонстрации в Тбилиси идут с закадровым текстом, что Горбачев в отличие от предшественников понимал — стремление людей к свободе не остановишь ни жесткими законами, ни танками), и, видимо, это дает возможность Горбачеву говорить о том, что для него действительно важно. Советский Союз, говорит он, разрушили те, кто спешил захватить власть, и в этот момент Херцога даже жалко — он понял, что речь идет о Ельцине, и робко спрашивает, а как же ГКЧП. Видимо, никак — Горбачев, оговариваясь, что он никогда никому не мстил, жалеет, что не отправил Ельцина после отставки из ЦК «куда-нибудь» и повторяет, что Союз разрушил Ельцин — чтобы прикурить, устроил пожар. «Мне обидно за свой народ», — говорит Горбачев, и его право так говорить кажется бесспорным, за народ действительно обидно, и в том, что было после Горбачева, его вины нет, что бы он сам об этом ни думал. Сценка из Беловежской пущи — все до стыдного прозаично и обыденно. Корреспондент спрашивает белорусскую машинистку, печатающую бумагу о роспуске СССР:

– Вы хоть понимаете, что сейчас печатаете?

– Да чего уж тут непонятного.

– В историю войдут документы.

– Это хорошо.

Историческая правота Горбачева — да, самое убедительное ее доказательство в неправоте его сменщиков, и этого, в общем, достаточно. Чем беспросветнее то, что началось после него, тем ослепительнее его мечта, и хотя формально она не сбылась, вот точка А, в которой полумертвый Черненко голосует в больничной палате, и вот точка Б, в которой Горбачев, прощаясь с властью, подписывает свой последний указ. Перед вами машина времени, и в какой год вы хотели бы вернуться — в 1985-й или в 1991-й, где было больше правды, больше надежды, больше воздуха? И хотя Горбачев сам теперь посмеивается над своим «больше социализма, больше демократии», смешного тут ничего нет — подданные Черненко были нацией сломленных несчастных людей, их завтра задыхалось от астмы в пыльных стенах ЦКБ, им не во что было верить,