Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

в «Иди и смотри» на такое не решился, у него — общечеловеческий Моцарт), стихи Симонова по радио, сцены, обреченные на будущее цитирование — похороны в бетоне, убитые собаки в грузовике, уборка графита на крыше, — обо всем уже не по разу написали кинокритики; еще можно обратить внимание на дуэт Эмили Уотсон и Сте́ллана Ска́рсгорда, Хомюк и Щербина, пришедшие из классического «Рассекая волны», устроенного примерно так же — ведь и там вполне по-чернобыльски святость возникает в абсолютном адском дерьме. «А мы, Леонтьева и Тютчева сумбурные ученики, мы никогда не знали лучшего, чем праздной жизни пустяки». Нам, литературоцентричным, приятно думать, что это сугубо наше, русское.

Сериал «Чернобыль» не вернет нас в историю, но это первый из великих западных сериалов, ставший фактом нашей национальной истории. Чем бы ни закончился 2019 год, для России он уже — год сериала «Чернобыль».

Юрий Слезкин, «Дом правительства»

Большая литература всегда приходит, откуда не ждали. И вот самое наглядное: американский историк пишет для американцев книгу о России и в какой-то момент понимает, что ее нужно писать по-русски. То, что могло бы стать авторизованным переводом, становится русским оригиналом, пусть и написанным после английского текста. «Это очень русская книга. Она только тогда заживет по-настоящему, когда выйдет по-русски», — говорит Юрий Слезкин, и повода искать маркетинговое кокетство в его словах нет, русскую книгу всегда можно отличить от нерусской по неуловимым и, вероятно, не подлежащим литературоведческой классификации признакам — может быть, перехватывает дух, может быть, наворачиваются слезы, а может быть — тихо материшь издательство Corpus за их стандартную ульяновскую полиграфию, когда типографская краска размазывается по бумаге от легкого прикосновения руки, а тонкая бумажная суперобложка рвется от самого легкого натяжения; могли бы и получше издать — такие книги ведь на всю жизнь, «хранить вечно».

Том Стоппард в отзыве на обложке пишет, что это «словно читаешь Солженицына с иллюстрациями». Издательская аннотация усугубляет, сравнивая документальную сагу Слезкина с «великими литературными эпопеями» — «Войной и миром», «Архипелагом Гулагом» и «Жизнью и судьбой»; тут и повод поморщиться от ставшего неприличным еще в восьмидесятые сравнения Гроссмана с Толстым, и уже во вторую очередь — от сравнения Слезкина со всеми тремя — игры в «моментальную классику» заведомо неблагодарны (помните, был лет пять назад такой роман «Обитель»?). Пошлость рекламных восторгов давно никого не убеждает, все книги у нас — «моментальная классика», на читателя такое давно не действует. И если автор с первых страниц оказывается сильнее естественного читательского предубеждения — значит, он действительно молодец.

С «Архипелагом Гулагом» сравнивать и в самом деле некорректно — там, помимо текста, была и судьба книги, и судьба автора, но это как раз оговорка не в пользу Солженицына — будь он на момент издания «Архипелага» американским профессором, а его тема — давно изученной и обсужденной, как сложилась бы судьба его книги? «Броненосец “Потемкин”» в наше время провалился бы в прокате — другое дело, что еще вопрос, было бы вообще сейчас кино, если бы не было Эйзенштейна.

Книгу Слезкина можно поместить и в другой, более скромный ряд — к десятилетней давности литературной сенсации Александра Терехова роману «Каменный мост», перепевающему мотивы Юрия Трифонова с высоты постсоветских знаний об эпохе, или даже к фильму Никиты Михалкова «Утомленные солнцем», препарировавшему большой террор с непривычной по тем временам точки зрения аполитичных семейных хроник. Если же искать книге Слезкина родство по линии американского нонфикшна, то первая ассоциация здесь — «Гулаг» Энн Эпплбаум (выпущенный несколько лет назад по-русски тем же «Корпусом»).

Но и в такой системе координат «Дом правительства» — ближе к высшим образцам, то есть к Солженицыну, Гроссману, и да, даже Толстому. Это как экранизации литературной классики, которые правильно делать раз в поколение — когда старятся и умирают люди, для которых Анна Каренина похожа на Одри Хепберн, нет ничего неприличного в том, чтобы (по сценарию Стоппарда!) снять в той же роли Киру Найтли. Жанрово — ну да, и недавний опыт Захара Прилепина, и почти классический опыт Гроссмана одинаково убедительно показывают, что традиционный русский роман для описания нашей национальной трагедии давно не годится. Солженицынское «художественное исследование» кажется теперь переходной формой, а американский нонфикшн — самым совершенным в наше время литературным жанром. Великую русскую книгу сегодня может написать только американский профессор, готовый запереться на год в Гуверовской башне, но при этом сохраняющий в себе тот запас русскости, которого нет, скажем, у Стоппарда (но он умный и не брался за такую тему) или Эпплбаум (бралась и стала в конце концов энтузиасткой украинской концепции голодомора).

«Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих», — строчку из Откровения Слезкин вспоминает в своей книге несколько раз по разным поводам, и это, конечно, бессознательная авторецензия, потому что сам он и есть — не горяч и не холоден, то есть одинаково лишен и той нежности к старобольшевистским героям, которая свойственна шестидесятнической интеллигенции, и той ненависти, которая естественна для не связанного родством и преемственностью с кратовскими дачниками современного русского. Слезкин все понимает по-русски и все оценивает по-американски — редкая комбинация, позволившая именно ему написать, помимо прочего, очень деликатный по отношению к нашей истории и нашей трагедии научно-популярный труд, не срываясь ни в борьбу с масонами, ни в «вековое рабство», и здесь еще один повод вспомнить Солженицына — в неполную тысячу страниц Слезкин уместил свое собственное «Красное колесо», и какой бы спорной ни была его концепция партии большевиков как милленаристской секты, Слезкин с ней, в отличие от Солженицына с его концепцией, полностью справился, то есть, пусть и с натяжками (бросается в глаза, как тщательно он из огромного массива мемуаров, дневников и писем выбирает именно те, где есть религиозные и псевдорелигиозные аллюзии и намеки), сумел пронести ее от времен большевистского подполья до большого террора, не расплескав и не доведя до абсурда, а выбор узловых точек кажется идеальным — там есть и расказачивание, поданное как чистый геноцид с этническими чистками, и голодомор на примере не Украины (тут отдельное спасибо Слезкину за политическую тактичность), а Казахстана, и строительство химкомбината в Березниках, и расправа над Филиппом Мироновым, и судьба Якова Свердлова, включающая в себя и цареубийство, и журналист Кольцов, и литератор Воронский, и Мария Денисова, воспетая Маяковским в «Облаке в штанах», покончившая с собой уже при зрелом сталинизме в статусе жены буденновского замполита Щаденко. Отдельно стоит выделить сквозную сюжетную линию, основанную на воспоминаниях жены незнаменитого, но очень высокопоставленного чекиста Миронова Агнессы — настолько подробных и откровенных, что они производят впечатление мистификации (ошибочное — сомневаться в достоверности оснований нет).

«Дом правительства» — понятно, что после Юрия Трифонова это уже навсегда ненужный синоним более ходового «Дом на набережной», и Трифонов тоже один из ключевых героев книги Слезкина, но литературоведческая составляющая «Дома правительства» одним Трифоновым не исчерпывается, и она не менее мощна, чем историческая. Если считать ближайшим преследователем Слезкина в этом жанре Дмитрия Быкова, то трудно представить, что должен написать о советской литературе Быков, чтобы догнать теплохладного американца. Попытки изучить советскую историю как текст предпринимались неоднократно, и, кажется, перед нами самая удачная — рядом с Трифоновым в ней и Андрей Платонов («вечный дом», который строил «Усомнившийся Макар» — это тот же самый «Дом правительства»), и Александр Серафимович (одинаково важный и как автор «Железного потока», и как адрес Дома — Серафимовича, 2), и Леонид Леонов (по семидесятилетней писательской карьере которого Дом проплыл от восхитительного образа