Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

К этому, наверное, уже стоило бы привыкнуть — когда бесспорным вестником добра оказывается машина с номерами «ЕКХ», и когда человек, только что спасшийся от гибели, влюбленно смотрит на спасителя, о котором известно только то, что он «конторский», и самым положительным героем всегда будет тот, к которому обращаются «товарищ генерал», и даже самая подхалимская, самая кавээновская ирония по отношению к этим людям теперь недопустима — современный канон подразумевает только трепет и благоговение перед ФСБ, шутки по этому поводу неуместны. Если даже в «Спящих» всего год назад среди чекистов обнаруживался предатель, то здесь это в принципе невозможно вписать в сценарий — весь сюжет «Желтого глаза» строится на том, что ФСБ непогрешима, безупречна и не совершает ошибок, продажными могут быть менты, таможенники, даже министры, но только не люди из ФСБ. В этом смысле «Желтый глаз» максимально близок к советскому детективному канону, главным системным дефектом которого вот это и было — если кажется, что все зашло в тупик и зло торжествует, можно быть уверенным, что на самом деле госбезопасность (в советском каноне те же правила действовали и в отношении милиции, в постсоветском — пока нет, но скоро наверняка тоже будут) уже вплотную подобралась ко всем, к кому надо, держит все под контролем, и сейчас начнется финальная операция. Но в отличие от советского канона современные чекисты не скованы вообще никакими формальностями, и характерным выглядит эпизод, в котором положительные чекисты ограждают положительного семейного парня от домогательств отвергнутой девушки — останавливают ее за шаг до трагического объяснения и вежливо просят ехать домой, «иначе мы тебя посадим за хищения янтаря» — и такая непринужденная угроза по, в общем, необязательному поводу подается не просто как нечто нормальное, но даже как образец смекалки, свойственной настоящим патриотам при исполнении — в итоге семья не разрушена, разлучница в слезах летит в Калининград, товарищ генерал доволен.

Нельзя нормально рассказать историю, в которой сосуществуют обычные люди с присущими им человеческими чертами и всесильная и непогрешимая ФСБ — в такой конструкции все неизбежно срывается в какую-то совсем мастеримаргаритовщину, когда любое сюжетное противоречие легко может быть разрешено вмешательством чекистской сверхсилы, способной вообще на какие угодно чудеса, а выживут только те, кто согласится сотрудничать с «Конторой». Даже калининградские «реальные события», попадая в пространство чекистского нарратива, теряют свое исходное грозное очарование — в Калининграде одно время было принято убивать самых опасных людей автоматными очередями с проезжающего мотоцикла; нераскрываемость таких убийств в сочетании с личностями убитых порождала убедительные слухи о чекистской «белой стреле», и такое убийство в «Желтом глазе» тоже есть, но — ФСБ же умнее всех, справедливее всех и благороднее всех, — оно нужно только для того, чтобы все злодеи испугались и самоуничтожились, чтобы товарищ генерал невозмутимо резюмировал: «Волки от испуга скушали друг друга». Без цитаты из сказки обойтись невозможно, потому что абсолютно положительные люди и организации бывают только в сказках, и об абсолютно положительных чекистах нельзя сделать ни эпос, ни драму, ни триллер — только сказку.

Петр Авен, «Время Березовского»

Сборник интервью вперемешку с авторскими мемуарными вставками — этот жанр традиционно проходит по категории нон-фикшна, и книгу Петра Авена «Время Березовского» (отрывок можно прочитать на Republic) странно было бы относить к явлениям художественной литературы, но слово «художественная» само по себе избыточно и старомодно. Бывает кризис жанра, а бывает кризис классификации жанров, и в этом кризисе мы живем уже не первый год; это бросалось в глаза еще в нулевые, когда самые престижные российские литературные премии одну за другой присуждали беллетризированным биографиям из серии ЖЗЛ, а не романам, что очень возмущало консерваторов, которые, кажется, в конце концов проиграли — «Большую книгу» по итогам прошлого года получили Лев Данилкин и Сергей Шаргунов за биографии Владимира Ленина и Валентина Катаева соответственно, и никто уже не ругается, привыкли, да и вообще стоит помнить, что последний (и, скорее всего, это очень надолго, наших там награждают редко) русскоязычный нобелевский лауреат по литературе — автор скорее журналистских, чем писательских работ Светлана Алексиевич, книги которой состоят из записанных ею монологов разных реальных людей, какие до сих пор любят печатать в разных журналах, включая глянцевые.

На таком фоне кажется странным, что книгу Авена о Березовском у нас обсуждают исключительно как историческое исследование или коллективные мемуары, то есть предметом спора становится достоверность собранных в книге фактов и политическая ангажированность их интерпретаций. Между тем книга Авена — событие прежде всего литературное, очень смелый авторский эксперимент, ценный именно как явление русской прозы, а не историографии или мемуаристики. Можно даже пошутить, что с Авеном русская литература вернулась в свое естественное состояние лучших лет, когда писательское занятие по разным социально-экономическим причинам было доступно прежде всего самым привилегированным слоям общества, прежде всего дворянам — никто же не станет спорить, что для «Войны и мира» нужна Ясная Поляна, вот и для «Времени Березовского» нужен «Альфа-банк», и дело не в том, что у богатого россиянина XXI века есть деньги и время, чтобы сделать эти интервью — про журналистскую работу и так все понятно, но тут дело не в ней, а в праве и способности быть своим для всех собеседников, которые собраны в книге, и это право Авен зарабатывал, очевидно, примерно в том же порядке и с той же скоростью, с которой он богател, превращаясь из советского мэнээса (академическая среда семидесятых-восьмидесятых играет в книге не меньшую роль, чем олигархическая среда девяностых) в долларового миллиардера, — таких людей в сегодняшней России вообще единицы, а из этих единиц, кажется, только у Авена и есть писательские амбиции; к книге о Березовском трогательно приложены написанные в разные годы статьи Авена из «Коммерсанта», ни у кого больше нет одновременно и таких денег, и таких статей.

Но что важнее всего: то, чего не добился бы ни журналист, ни профессиональный писатель, вообще никто, кроме Авена, — эта переживаемая от первого лица невыносимость, когда и по поводу прошлых побед есть большие сомнения, и в почти наступившее будущее смотреть страшно, и обсудить все это не с кем. Собственно, эта невыносимость, безжалостно управляющая и пером автора, и языками всех его собеседников, как раз и превращает сборник интервью в полноценное и очень сильное литературное произведение.

Ближайший сюжетный аналог «Времени Березовского», когда надежды приводят к борьбе, а борьба — к поражению и катастрофе, — это, конечно, «Берег Утопии» Тома Стоппарда с поправкой на то, что пьеса должна быть написана современником, и не просто современником, а важным действующим лицом, если не Герценом, то по крайней мере Бакуниным. Кстати, Стоппарда по-русски издавало то же самое издательство Corpus, что и Авена, то есть с правами там, кажется, все в порядке, и можно посоветовать издателям при допечатке тиражей выпустить обе книги в одинаковом серийном дизайне — они действительно очень похожи между собой; путь из беременной переменами России в безысходный Лондон за полтора века практически не менялся.

Относиться к этой книге как к биографии Бориса Березовского или даже как к попытке описать историческую эпоху — занятие того же рода, что и ставить «Вишневый сад» как комедию; буквалистский подход делает такие вещи плоскими и сверх меры назидательными в духе даже не «Гражданина Кейна», который вспоминает один из собеседников Авена, а каких-нибудь «Ревущих двадцатых», шедших в советском прокате под названием «Судьба солдата