Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

и погонь сформулировать нельзя, в «Спящих» много разжевывающих установочных монологов и диалогов. Завербованный ЦРУ чиновник, готовя провокацию, возмущается «лагерной этикой» чекистского начальства — чекисты не любят оправдываться, а врагу нужно, чтобы они пустились в публичные объяснения, и то, что генерал ФСБ не идет на поводу у врагов, свидетельствует, что «лагерная этика» — дело на самом деле хорошее («социально близкие» бандиты, в том числе кавказские, в «Спящих» тоже есть — когда речь заходит о государственной безопасности, они всегда пойдут навстречу чекистам). Наивная героиня пытается обличать лицемерие чиновников, указывая на депутата, внесшего законопроект о защите семейных ценностей, — она знает, что у депутата есть молодая любовница, и называет его лицемерным дерьмом, ссылаясь на то, что в «нормальных странах» такое невозможно, но более мудрый герой говорит, что во всех странах так, и спор на этом закончен. Люди, которых в «Спящих» называют «приличными и рукопожатными», на самом деле такие же лицемеры, как и чиновники, а те, которые называют себя «глобал рашнз», — вообще все воры и коррупционеры. «Здесь самые недовольные не голодные, а сытые», — удивляется положительный чекист, проездивший много лет по горячим точкам и потому пропустивший разложение и деградацию московского креативного класса. Когда журналист спорит с ним и говорит, что если не будет свободы слова, то страна погрязнет в дерьме, чекист отвечает, что главное — чтобы страна существовала, а с дерьмом разберемся потом, а когда журналист называет чекиста опричником, тот с достоинством отвечает, что он не опричник, а овчарка, которая охраняет. «Охраняет стадо баранов? — подхватывает журналист. — Мы бараны?» Чекист не возражает и говорит, что журналист имеет право иронизировать, пока не пришли волки. «А если они не придут?» — «Значит, мы хорошо работали».

Оценивать пропагандистский потенциал «Спящих» трудно — чтобы донести до широкой аудитории опасность «украинского сценария» (это после очередного убийства, взрывающего блогосферу, умный чекист сразу спрашивает коллег: «Украинский сценарий? Хотят вывести людей на улицы?»), есть множество более эффективных и дешевых телевизионных способов; громоздкое кино в этом смысле всегда проиграет политическим ток-шоу и новостям. Гораздо более важным кажется его психоаналитический эффект для Кремля — вот посадить перед телевизором того же Сергея Кириенко, или Антона Вайно, или самого Путина, показать им все серии подряд и спросить: сами-то вы в это верите? «Спящие» — подробная экранизация страхов и иллюзий российской власти, по крайней мере теоретически позволяющая ей самой ужаснуться тому, как у нее все запущено.

«Слишком свободный человек»

Веры Кричевской (2016)

В анонсе на «Медузе» было написано, что это фильм о сослагательной истории и о том, как Немцов не стал преемником вместо Путина. Это преувеличение: никаких игр в альтернативную историю в «Слишком свободном человеке» нет, это вообще, может быть, даже избыточно линейное кино, безо всяких трюков и спецэффектов последовательно пересказывающее политическую биографию Бориса Немцова от избрания народным депутатом РСФСР до последнего эфира на «Эхе» 27 февраля 2015 года, и единственная историческая развилка, на которой сюжет явно спотыкается, — это не преемничество, а выборы 1996 года. Причем есть ощущение, что к замыслу Фишмана и Кричевской это никакого отношения не имеет и спотыкается не столько сюжет фильма, сколько сама постсоветская российская история.

Самый откровенный герой фильма Михаил Фридман, вспоминая о рождении «семибанкирщины» при подписании забытого сейчас, но казавшегося сенсационным тогда обращения «Выйти из тупика» (Фридман тоже не помнит, что там было написано; в написанном, как считается, Сергеем Кургиняном и подписанном всеми тогдашними олигархами тексте речь шла о том, что Ельцин и Зюганов должны договориться о совместной работе, не дожидаясь выборов), говорит, что он робко попытался сказать своим коллегам-олигархам, что победа Зюганова — это, наверное, плохо персонально для них, но хорошо для России вообще — исторического процесса она не остановит, а Россия получит бесценный опыт мирной смены власти.

Война за «Связьинвест», фактически стоившая Немцову правительственной карьеры, тоже начинается с выборов 1996 года — Борис Березовский в интервью начала нулевых говорит, что отдавать компанию ему и Гусинскому было, может быть, и неправильно, но не отдать ее им было нарушением договоренности, которая, по словам Березовского, заключалась в том, что люди, пошедшие на самые высокие риски во время президентских выборов, должны были иметь преимущество при приватизации больших государственных активов.

Немцов в кампании 1996 года — безусловно, фигура второго плана, но это тот второй план, за который принято давать кинематографические премии: нижегородский губернатор, уверенный в том, что президентом станет Зюганов, предлагает Ельцину, пока есть время, исправить конституцию так, чтобы максимально ограничить закрепленные в ней президентские суперполномочия, а принимая Зюганова накануне второго тура у себя в Нижегородском кремле, говорит ему в лицо, что вы, Геннадий Андреевич, может быть, и хороший человек, но главная ваша проблема в том, что на вашей стороне в политике сегодня только неудачники и завистники, поэтому мы, нижегородская реформаторская команда, за вас голосовать не будем.

В 1996 году еще можно было быть уверенным, что это правило — оппозицией в России могут быть только неудачники — имело отношение к конкретным историческим условиям, когда лишенные власти коммунисты хотели, как считалось, вернуть страну в прошлое. Сейчас понятно, что это системное свойство российской политики, и такая ее архитектура создавалась именно в девяностые. В универсальности этого правила и в том, что ни к каким коммунистам оно на самом деле не привязано, годы спустя пришлось убедиться самому Немцову.

Фильм разбит на главы, названные должностями Немцова в разное время — «губернатор», «вице-премьер», «лидер фракции», — и глава о 2003–2011 годах невозмутимо названа «маргинал». Путин произносит свое знаменитое «поураганили в девяностые» с той же интонацией, с какой в 1996-м официальные лица пугали коммунистическим реваншем. И еще один едва ли осознанно задуманный создателями фильма сильнейший образ — тридцатитрехлетний Илья Яшин, ровесник Немцова-губернатора и типажно малоотличимый от него человек, такой же мачообразный молодой брюнет. Но как при этом велика разница между возможностями, данными двум ровесникам историей, — один строил с нуля капитализм в огромной области, всерьез при этом претендуя на президентство, другой заседает в ни на что не годной карликовой партии, и дело явно не в личностной разнице между ними: будь Немцову сейчас 33, и ему вряд ли было бы на что рассчитывать.

Документальное кино о политике из прошлой эпохи, про которого ясно, какой он титан, только после того, как эпоха ушла безвозвратно, — в этом жанре в России есть один безусловный шедевр, «Перед судом истории» Фридриха Эрмлера, задуманный как свидетельство исторической несостоятельности Василия Шульгина на фоне позднехрущевского СССР и оказавшийся смешной и страшной антисоветской комедией, в которой единственный нормальный человек — как раз седобородый неудачник из прошлого.

У Кричевской и Фишмана получился отличный ремейк Эрмлера. Герой «Слишком свободного человека» — такой же Шульгин, переживший свое время, базовая точка которого находится не в 1997 году, как можно было думать, а в 1990-м, когда провинциальные беспартийные мэнээсы волей перестройки и народа превратились в народных депутатов РСФСР.

У Немцова на этот счет в фильме есть повторенный дважды монолог 1990 года — он говорит, что поход интеллигенции во власть, конечно, носит аномальный характер и связан только с происходящим сломом системы и мы, интеллигенция, скоро из власти уйдем. Понятно, что этого тоже никто специально не задумывал, но народный депутат РСФСР Немцов, в отличие от большинства своих коллег по тому парламенту, задержался в политике сильно дольше остальных