Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

зачистки военного ведомства от популярных полководцев) встречает его как иностранца. Рокоссовский рыдает у гроба, но на нем польская форма, а когда Сталина везут к мавзолею, Рокоссовский отдает честь, прикладывая к козырьку польской фуражки два пальца — этот нерусский и несоветский жест в исполнении самого (наряду с Жуковым, конечно) советского военного, собственно, и помогает найти то слово, которым это лучше всего назвать — карнавал. Что-то похожее в другом месте — когда показывают скорбящий Минск, там какая-то женщина, которой, видимо, не досталось ни букета, ни венка, тащит к сталинскому памятнику цветок в горшке — и что может быть абсурднее?

Тут важно, конечно, что это государственные похороны, увиденные государственными глазами, то есть цель у Герасимова и Копалина была сугубо парадная, и знакомых нам по всевозможным мемуарам людей по обе стороны гулаговских периметров, которые бы кричали «Усатый сдох!», здесь, конечно, нет, но они и не нужны. Парадность съемки тем и ценна, что лучшие мастера советского кино при неограниченных ресурсах, которые были к их услугам, не сумели сделать бесспорную парадную картинку, потому что она в это время была уже невозможна. Какой-то провинциальный город (Хабаровск?), люди толпятся у репродуктора, слушая последний бюллетень о болезни, и когда Левитан говорит, что всё, мужчины — а толпа большая, снята сверху, — одновременно снимают шапки, и этот коллективный жест превращает их в мужиков Российской империи какого-нибудь 1915 года, как не было советских тридцати пяти лет — просто небольшой кровавый сбой тысячелетней национальной истории, а России жива и устроена так же, как и всегда. Поэтому, вероятно, и смерти нет.

Вот слезы, слезы, все реагируют на слезы. А что слезы? Единственный на все два часа полуминутный момент неподдельных чувств — в Колонном зале, когда камера установлена где-то под гробом, и люди, проходя мимо, поворачивают головы, и у каждого совершенно одинаково от ужаса расширяются глаза и вытягивается лицо — наверное, естественный рефлекс, когда видишь хорошо знакомого тебе покойника. Все остальное — что в очереди, тянущейся от Красных ворот, что на траурных митингах в разных местах страны, что у газетных киосков, в которых все газеты на всех языках одинаковы — печальные лица в заметном меньшинстве, чаще любопытные, или испуганные, или растерянные. Много хитрых, то есть смотришь на даже плачущего человека, а у него на лице написано, что он что-то задумал. Очень интересные лица, и их в фильме столько, что фильм можно считать опровержением черной легенды (тут и слово «русофобская» уместно) о том, что по Сталину кто-то у нас плакал всерьез.

Весна 1953 года — высшая точка сталинизма, дальше, понятно, все пойдет на спад, ничего никогда уже не будет. И это не тот случай, когда об этом знаем только мы, потомки. В 1953 году все тоже все прекрасно понимали — сталинизм выдохся и сдох задолго до «дыхания Чейн-Стокса». Пусть кто-нибудь смонтирует сталинскую похоронную хронику с прощаниями тридцатых годов — тогда тоже были большие похороны, как минимум Киров и Горький, тоже были траурные толпы, траурные митинги, траурные люди. И все было живое, был огонь, был драйв, была ненависть — а в 1953-м уже никто не пытается даже имитировать; митинг на Кировском заводе, и какой-то то ли парторг, то ли комсорг с выражением, но абсолютно не вдумываясь в слова, произносит что-то о деле Сталина, которое будет жить вечно — и сам при этом понимает, что не будет. На самих похоронах речей всего три — Маленков (формальный преемник), Молотов и Берия, и еще Хрущев как модератор. Все были близки к Сталину, все хорошо его знали, у всех по идее должно быть что-то живое — но нет, вообще ничего. В логике карнавала — один Берия, он пытается говорить как Сталин, смесь церковной проповеди и грузинского тоста, и легко даже вообразить, что он безо всяких спичрайтеров сам придумал этот риторический ход, когда каждый абзац начинается с «Кто не слеп, тот видит» — такую речь легко сочинил бы и произнес сам Сталин, но именно поэтому речь Берии звучит как пародия. Помните, как возмущались наши патриоты из-за английской комедии о похоронах Сталина? В реальной хронике пародии и гротеска несопоставимо больше.

Как Балабанов «Грузом-200» навсегда связал «В краю магнолий» и «Вологду» с позднесоветским адом, так и Лознице удалось сделать так, что гораздо более однозначный музыкальный материал — «Реквием» Моцарта и даже вторая соната Шопена — звучит, вызывая совсем не те эмоции, которые веками были связаны с этой музыкой. Под Моцарта и Шопена ты разглядываешь одежду прощающихся — о да, это еще и фильм об одежде. Каракуль, коверкот и габардин элит, ватники рабочих, какие-то довольно стильные куртки бакинских нефтяников, парки ненцев и много-много женских шляп вперемешку с военной формой. Суммарно — очень буржуазно одетые люди, тоже штришок к портрету империи рабочих и крестьян, уже не существовавшей к моменту смерти Сталина.

Это открытие, которое Лозница делает, возможно, вопреки себе: Сталин пережил свою эпоху, он не был нужен никому из тех, кто толпился у гроба. Даже ожидание глобальной войны, которым вроде бы жил Советский Союз начала пятидесятых, никакого отпечатка на этих людей не накладывает — перед нами люди, которые не будут воевать и сами про себя это прекрасно понимают. Их тоска вообще никак не связана со смертью Сталина, у них и в 1952-м были такие же лица, и в 1948-м — вот по мере того, как страна отходила от войны, рождалось постсталинское общество. Еще при жизни Сталина. Люди у гроба в Москве и у траурных портретов в других городах фиксируют давно свершившийся факт своей новой жизни. Та вечная жизнь и то бессмертие, о котором говорят дикторы — они на самом деле про народ. Он будет жить вечно, и только он.

В финале перед титрами, когда Сталина уже принесли в мавзолей, Лозница поставил «Колыбельную» Блантера и Исаковского — «спи, мой воробушек, спи, мой сыночек, спи, мой звоночек родной», — она более известна в исполнении Анны Герман, но оригинальный исполнитель Сергей Лемешев, и тут тоже, наверное, не очень сложный режиссерский ход — в этой версии есть куплет про Сталина («Даст тебе силу, дорогу укажет Сталин своею рукой. Спи, мой воробушек, спи, мой сыночек, спи, мой звоночек родной»), но инфернальный тенор Лемешева с видеорядом бесконечных огромных, выше человеческого роста, похоронных венков и вот этим нежным семейным текстом — не пугает и не смущает, а только резюмирует: да, это был не более чем дьявольский карнавал, и Россия его пережила, слава Богу.

«Встречи с Горбачевым»

Виктора Херцога (2019)

Два года назад у Оливера Стоуна вышел фильм о Владимире Путине, и там был такой эпизод — Стоун посещает парад на Красной площади и видит там Михаила Горбачева. Стоун заранее настроен к Путину очень позитивно, Стоун готов восхищаться Путиным по любому поводу, и вот он восхищается великодушием и благородством Путина, пригласившего на свой парад политика, чьи ценности явно не совпадают с путинскими. После парада Стоун спрашивает Путина о Горбачеве, но Путину, кажется, все равно — он ссылается на сотрудников протокола, которые кого только не приглашают. «Но вы остановились, поздоровались?» — продолжает интересоваться Стоун. Путин все так же равнодушен: «Я его даже не заметил». Сценка о великодушии сама собой превращается в сценку о чем-то другом.

Теперь можно считать, что это было о конкуренции. Путин устроил для себя агиографическое кино от американского классика, а Горбачев, от которого нынешний российский вождь отмахнулся в американском фильме,