Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

У Солженицына, как известно, был рассказ «Случай на станции Кочетовка». Там в железнодорожной суматохе первых недель войны некий случайный пассажир путается в советских названиях городов — не знает, что Царицын теперь называется Сталинградом. Это кажется подозрительным бдительному начальнику станции, и он сдает пассажира в НКВД — потом переживает, правильно ли поступил, но читателю ясно, что переживать уже поздно.

И Панфилов с этого же сюжета начинает свое кино. Ивана Денисовича осенью 1941 года отправляют в Москву на парад, а он не понимает, какой сейчас праздник, и командир удивляется — ты чего, седьмое же ноября, революция. Можно подумать, что это так остроумно сюжет «Кочетовки» добавлен в судьбу Шухова, но нет — это злая пародия. Напомнив Шухову, что это за праздник, командир добродушно смеется, никуда не звонит, а отправляет Ивана Денисовича и его товарища Никитина на парад, и под звуки песни «Священная война» вперемешку с кадрами реальной хроники Шухов с Никитиным едут по Красной площади, оргазмируя от машущего им с Мавзолея Сталина (там еще очень странный диалог, как из «Трейнспоттинга»: А кто это там с усами такой родной на трибуне? — Это же товарищ Сталин! — Не узнал его, богатым будет), а потом, как и положено по советскому учебнику — сразу же с парада на фронт, «на Волоколамку дорогу знаете?». Дорогу они знают, но, видимо, не очень хорошо, потому что заезжают в расположение немцев, подбивают пять танков, но силы неравны — и дальше голос Леонида Ярмольника читает за кадром немецкое донесение, что пленные Шухов и Никитин, когда им предложили сотрудничать, категорически от этого отказались и должны быть использованы как расходный материал.

Что это значит — есть заминированная дорога, и по ней надо пройти, и кто пройдет и останется жив, того накормят обедом (разминирование местности живой силой — о да, это известная немецко-фашистская традиция, советские люди о таком варварстве только из рассказов выживших пленных и знают). Шухов идет по дороге, и вот-вот он погибнет, но тут ему является призраком его собственная дочка, которую он оставил в родной деревне. Дочка указывает Шухову путь, а Никитин идет за ним след в след — так они выживают и приходят к своим.

Те сразу берут их обратно, можно воевать, но сами понимаете, время военное, и за друзьями приходит особист — добрый мужик, понимающий, он просто берет у них объяснительные, а Шухов честно пишет, что ему на минном поле явилась дочка, которая его спасла, и особист вздыхает — «Хотелось бы вам помочь (!), да объяснения ваши ничтожны». Зовет конвоира и тоже так по-доброму — «Убери этих героев с глаз моих… В санаторий на десять лет, одного в Сочи, другого в Гагры, вместе нельзя, вместе они команда… На десять лет — впрочем, как суд (!!!) решит», — и сам, добрая душа, сует незаметно Шухову фотографию его семьи, чтобы легче сиделось.

И только после этого, на 36 минуте фильма — молотком об рельс у штабного барака. Точнее — не после фронтовых сцен, а после закадровой речи Ярмольника, что прошло десять лет, случилась великая Победа, страна возрождалась, Курчатов создал атомную бомбу, которая мощнее той, что сбросили американцы на Хиросиму (наверное, это важно), и только в лагере жизнь как будто остановилась — и вроде бы можно выдохнуть, мы видим всех своих знакомых, Цезаря Марковича, Кавторанга, эстонцев, украинцев, самого Ивана Денисовича, и вот он, как в рассказе, моет пол в комендатуре, старается, а на него орут — сделай, мол, просто, чтобы блестело, и вали. Но — расслабился, зритель? Получай: Ивана Денисовича (у Солженицына ему остается до окончания срока два года, у Панфилова — десять дней) трогает за плечо лагерный опер, спрашивает про семью, Иван Денисович отвечает, что жена умерла (в рассказе она была жива), и опер вздыхает — понимаю, мол, сам вдовец, и тайком сует Ивану письмо от дочки, которой семнадцать лет и которая беременна от женатого взрослого бригадира, но любит его, и Иван Денисович переживает, как бы тот бригадир девчонку не обманул — во всем фильме это самое острое его переживание, он несколько раз об этом будет говорить и думать.

В остальном — ну да, тюрьма, ничего хорошего, но не ужас-ужас. Болтают с эстонцем — он сидит двадцать пять лет, но практически добровольно, взял на себя вину (!!!!!) брата, у которого четверо детей и одна почка, «а здесь все-таки не Юрмала (???)» — тут легко можно представить, как на эстонский хутор приходят из НКВД, разбираются, кто виноват, верят брату, отпускают невиновного, все очень естественно. Но эстонцу этого мало — он шутит про эстонскую литературу, спрашивает — знаете, почему Оскар Лутс не написал книгу «Зима» — потому что он не знал таких зимних работ, как у нас в лагере. Шутка тут в том, что классик эстонской литературы Лутс действительно написал книги «Весна», «Лето» и «Осень», и действие последней заканчивалось в 1940 году, и «Зима» должна была быть — ну, про депортации и террор, наверное, но Лутс все-таки не был самоубийцей, и, прожив еще тринадцать лет в советской Эстонии, больше не написал ни строчки. Разговором про Лутса Панфилов, видимо, заменил спор об «Иване Грозном», который был в солженицынском оригинале — впрочем, в фильме вообще нет никаких разговоров из рассказа, и Цезаря Марковича мы видим говорящим только дважды — сначала он читает вслух рассевшимся вокруг него зекам спортивную полосу «Правды», потом — угощает Ивана Денисовича московским батоном с колбасой.

Зато — у одного вохровца с крыши на спор прыгает маленький сын и ломает руку, и отец журит его, советуя быть ответственнее. Жизнь! А еще в лагерь прибывает служить молодой офицер Иванов, сын знаменитого генерала-фронтовика — он, если бы захотел, мог и в Москве остаться, и служить где угодно, но нет, выбрал лагерь — «хочет отрасль поднимать», и мечтает «наш лагерь в город-сад превратить». Сбудется ли мечта? Ярмольник за кадром намекает, что да, дословно: «неброско, без пафоса шла великая реконструкция»; бригада Шухова строит не просто какую-то стену, а модернизирует старый завод для новых нужд, Ярмольник: «Не пройдет и семи лет, и созданное здесь ошеломит мир полетами в космос». Вот в этом стратегическом месте Шухов и кладет свою стену, и Ярмольник комментирует — «он ощутил вдруг необычайный внутренний прилив энергии, как будто двадцать лет ему, и все еще впереди». И поскольку момент самозабвенного труда и у Солженицына был кульминационным, Панфилов усиливает его еще одной мистической сценой — с высоты Шухов роняет мастерок, но чья-то рука подает ему инструмент. Это Инна Чурикова! В образе покойной мамы Ивана. Она говорит ему что-то доброе и крестит его. Дальше Шухову дарит его портрет лагерный художник — на портрете Иван Денисович изображен счастливым и сияющим, и художник говорит, что так скоро все и будет, потому что герой войны должен быть счастлив. А когда Шухов показывает этот портрет в бараке, ему говорят — сохрани обязательно, потом больших денег будет стоить (видимо, намек на будущую Нобелевскую премию).

В этой идиллии не просто лишними — нелепыми выглядят две сцены, точно воспроизведенные по рассказу, раздевание на морозе («Вы не советские люди») и ножовка, забытая в варежке. Но чтобы любители Солженицына не расслаблялись, Панфилов добавляет и свою сценку в финале: Шухову дают десять суток карцера,