Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

или жертв «одного большого преступления Путина» (как Морозов) — какими бы разными они ни были, оба ложатся на то огромное виртуальное кладбище, где уже лежат и Носик, и Багиров, и Константин Крылов, и Егор Просвирнин, и Таня Никонова, и однажды, наверное, умрет последний ЖЖ-юзер из среды тысячников первой половины первого путинского десятилетия, и какой-нибудь зумер в специализированной рубрике условной «Комсомольской правды», путаясь в фактах и датах, напишет коллективный некролог с какими-то совсем неправильными выводами.

А как правильно — ну, наверное, надо иметь в виду, что большой удачей и счастьем для нынешних сорока-шестидесятилетних стала демократизация интернета, в наших условиях легшая в противофазу с тогда же начавшейся путинизацией общества и, пусть и угасая, продолжающаяся даже в нынешние мрачноватые времена. Власть захватывала телевидение, душила парламент и партии, ограничивала митинги, уводила в маргинальность газеты, и чем меньше было точек опоры для социально активного человека, тем ценнее становилась возможность широковещательного высказывания и разговора где-то там, ниже радара (идеологическое и материальное значение интернета станет понятным государству только через несколько лет, когда среда уже сформируется, и полностью уничтожить ее будет нельзя). Нам повезло, что дорогу в это пространство прокладывали не школьники типа нынешних тиктокеров, не гики и не маркетологи. Первым пришел в ЖЖ и привел своих знакомых тартуский филолог Роман Лейбов, ставший буквальным воплощением слова, которое было в начале. Потом в ЖЖ появятся какие-то музыканты, актеры, но ни один из них не станет звездой благодаря ЖЖ — ни песня, ни фильм не звучат там, где акустика и свет выставлены для слова и мысли. А когда по мере распространения моды ЖЖ-юзерами станут уже состоявшиеся знаменитости, только единицам удастся вписаться в уже сложившуюся среду — можно вспомнить автора песен «Наутилуса» и главного контркультурного книгоиздателя России Илью Кормильцева, журналиста-восьмидесятника Андрея Мальгина, поэта Всеволода Емелина, ленинградского писателя Александра Житинского, а даже Дмитрий Быков, в какой-то момент обзаведшийся аккаунтом, так и не решится перейти из комментариев (обычно вклинивался в чьи-нибудь разговоры о себе, смешно ругался, превращая обычный тред в потенциальный литературный памятник) в собственные посты, а Евгений Гришковец, пришедший в ЖЖ уже большой звездой, сразу превратился в посмешище — то ли из-за «ваш Гришковец» в конце каждого поста, то ли просто потому что — куда ты лезешь? Дмитрий Галковский, которого тогда совсем нигде не печатали, в ЖЖ значил несравнимо больше, чем Гришковец.

Там не было прямой зависимости, не было такого, чтобы, допустим, закрывают телеканал, и назавтра его журналисты превращаются в ЖЖ-юзеров, или запрещают книгу, а писатель заводит ЖЖ и выкладывает ее поглавно — люди, составившие основу, как тогда говорили, блогосферы, и люди, терявшие свободу этажом или несколькими выше — это были в большинстве разные люди. Речь скорее идет о том, что заведомо маргинальная среда именно на фоне разрушения привычных сред становилась значимой, а потом и уникальной. С какого-то момента (2001? 2003? 2005?) ЖЖ стал единственной точкой входа в общественную жизнь, к которой не был бы приставлен мент. Без ЖЖ не сложилась бы та «молодежная политика» нулевых, сидящая сейчас в тюрьме в лице, по крайней мере, Яшина. Без ЖЖ не было бы русского национализма как течения общественной мысли — без Крылова, Холмогорова и Просвирнина, какими бы разными они ни были, в этой сфере все так бы и осталось на уровне прежнего общества «Память» и скинхедов. Российское либертарианство в те еще времена, когда нынешние либертарианские лидеры были обычными тинейджерами — это ЖЖ нулевых, Львин, Сапов-старший, Бутрин (который для нынешней журналистской молодежи — несправедливо заклейменный евангелист цензуры из «Коммерсанта»). Без ЖЖ совсем другой была бы и журналистика нулевых и, значит, нашего времени тоже — репортерские горизонтальные связи, которые сильнее официальных иерархий, складывались во френдлентах того времени. Феномен Навального родом полностью из ЖЖ — начиная, по крайней мере, с «тех самых» дебатов и дальше со всеми остановками.

Понятно, что что-то обязательно проросло бы и без ЖЖ. Дожили бы до цукерберговской эпохи, кто-то сумел бы, наверное, прорваться через ностальгические паблики, рекламу, любительские стихи, рецепты блюд — но тогда и среда была бы такая, что вот все мы здесь нормальные люди, котиков постим, а есть у нас Вася, он умные вещи пишет; Вася побарахтался бы год-другой, да и исчез.

Сейчас единственный повод вспомнить о Живом журнале — когда погибает кто-то, «кого я помню еще по ЖЖ», но просто представьте, что за Северная Корея это была бы, если бы не было ЖЖ и не было бы этих имен — даже тех, которые при жизни бесили или ужасали. Тот исторический тупик, который есть теперь, но на двадцать лет раньше — вроде бы ничего такого, но побарахтались, отложили финал на довольно долгое время, повезло, спасибо ЖЖ.

Максим Кононенко

Двадцать пять лет пишу колонки, ну и можно представить, сколько их скопилось. Все труднее находить новые темы, но новые ведь и не обязательно искать, этому еще в школе учили — экстенсивный путь, интенсивный, — ну и, дополняя начатую когда-то картину, пишешь плюс-минус об одном и том же, обнаруживаешь новые детали и закономерности, картина делается объемнее, сложнее, а дальше как будто магия; чем сложнее картина, тем отчетливее и универсальнее самый простой вывод, в который, как мне теперь кажется, упирается разговор хоть о настоящем, хоть о прошлом, хоть о (чаще пугающем) будущем, и как этот вывод сформулировать, чтобы он не звучал натужной и тоскливой проповедью — может быть, и никак, или надо и дальше искать слова, но в любом случае вывод такой, что всему виной безверие, в самом прямом смысле; в происходящем, в российской повседневности, в том, о чем пишу, нет и, по крайней мере, насколько хватает взгляда, как будто никогда не было этого фактора — веры в Бога, или, говоря мягче, четкой и общепонятной границы между добром и злом, пределов допустимого для каждого живого человека, даже совсем грубо — совести. Стоит оговориться — возможно, в политике и не бывает добра и зла, там сплошная грязь, приоритет цели над средствами в базовом пакете, но мы же не только о политике и о политиках, и если правила пишут политики (или кто в российских условиях — политические менеджеры, администраторы?), следуют-то правилам именно люди, и как-то так выходит, что самые мрачные черты, свойственные политическому или номенклатурному классу — алчность, цинизм, лживость, да много чего вплоть до буквального людоедства, — которые в другой ситуации наталкивались бы на непроходимые моральные преграды, у нас спокойно заползают и на человеческий уровень, через пару ходов обеспечивая самый адский беспредел во всем. Даже простенький нравственный закон пушкинского Юродивого, может быть, спас бы нас и от войны — если бы все заинтересованные стороны понимали, что никто не станет молиться за царя Ирода, — но где тот закон; вместо него — ничего, пустота, и какие демоны в этой пустоте заводятся — да просто посмотрите по новостям.

Сколько в этой беде путинизма, сколько — постсоветской дезориентированности, сколько совка, сколько — каких-то давних исторических и психологических особенностей — не знаю, наверное, одно наслаивается на другое, происходит какая-то постоянная реакция, все мутирует и портится еще сильнее, хотя каждый раз кажется, что куда уж сильнее. Понятно, что велика вероятность, что глядя на наши двадцатые из каких-нибудь сороковых, мы и об этом, кажущемся сейчас исторически рекордным в плане своей ужасности, времени будем думать как о недосягаемом по