Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

история — одни бьют витрины, другие вставляют, большинство выбирает маршруты объезда. Путинский социальный эксперимент — так почти по-маоистски, даже не опереться на тех, кто готов бить окна, не оседлать их нонконформизм, а присоединиться к ним и бить окна вместе. Активистов лимоновской партии в 2014 году никто не посылал на Украину, в их представлении восток этой страны действительно был той «Другой Россией», про которую писал в свое время Лимонов, а путинское государство только следовало за ними, на ходу приобретая тот облик, который сегодня и позволяет считать его чудовищем.

Воспринимая меня, вероятно, как старшего товарища в журналистике, он хвастался мне своими карьерными успехами, для которых в какой-то момент в его городе сложилась аномально благоприятная конъюнктура — большой и протестно активный город, медный олигарх хотел вырубить сквер и построить на его месте большой храм как памятник себе, город вышел сопротивляться, парк отстояли, а Москва, как всегда бывает, искала заговор и пришла к выводу, что в протестах виновата либеральная пресса; олигарха нагрузили обязанностью организовать большое патриотическое медиа, он выписал из Москвы идеологически правильного Соколова-Митрича с командой, те набрали местных, чтобы были на подхвате, но потом, в какой-то рекордно короткий срок, оказалось, что у москвичей ничего не получается, олигарх с ними расстался, а те, кто должен был быть на подхвате, сами и стали редакцией, и Ростислав в том числе; довольно быстро его, уже ведущего репортера «Октагона», схантит московское РИА — отдел силовых структур, и мы смеялись над тем, что для человека из партии, у которой с силовыми структурами понятно какие отношения, это довольно сильная ирония судьбы, а я был уверен, что его проверят и в конце концов не возьмут, но ключевым словом, видимо, уже было «судьба», не «ирония».

Судьба — когда нонконформист по рождению и воспитанию превращается вдруг, сам, в общем, не меняясь, даже не в лоялиста, а в сотрудника омерзительного ФГУП, человека на зарплате из федерального бюджета, почти чиновника, армейского политработника;

Судьба — когда наследником художника и мыслителя Лимонова оказывается вдруг бандит Пригожин;

Судьба — когда люди, жившие мирно и спокойно, превращаются сначала в лозунг, а потом — в обывателя, на которого плевать;

Судьба — когда амбициозный репортер с Урала встречает смерть в чужой для него запорожской степи, оставляя сиротами двоих своих детей.

Судьба, значит. Фатум, неподвластная человеку сущность, божественный промысел — да? Вообще-то нет. Именно что фатума здесь — ноль, здесь все рукотворное. И война, и ФГУП, и перевернутое с ног на голову общество — не судьба же его перевернула, а конкретные люди, конкретный человек. Все, что кажется неотвратимым, все, что привело к этой смерти в степи — стечение обстоятельств, которые никак нельзя считать неподвластными человеку, потому что они именно подвластны. Человеку. Одному. Тому, кто все это устроил. Тому, кто начал вести себя так (и тут метафора убитого Ростислава более чем уместна), будто вверенное ему наше Отечество на самом деле — лох из восьмого класса.

Не своей смертью умирают сейчас те, кого заставили жить не своей жизнью. Здесь нет судьбы, здесь одно конкретное персональное безумие, и здесь же ответ про всю эту войну, про смысл ее и про неизбежность. Она и может быть объяснима только в этой вывернутой наизнанку логике, в которой за право вести себя по-пацански платят жизнями и не видят в этом большой беды.

Не видят беды в большой, реальной и остающейся навсегда беде.

Не будучи при жизни знаменитым (для некоторых это даже повод считать, что никаким военкором он на самом деле не был; был, просто ролики и фото на ресурсах информагентства были преимущественно анонимными, но он радовался и хвастался, когда что-нибудь из снятого им вирусилось в соцсетях; была фотография разрушенного дома, перед которым бюстик Сталина и «знамя победы» на высоком флагштоке — это он присылал из донецкого села Ольгинского), теперь он по всем признакам должен пополнить государственный пантеон и присоединиться к Владлену Татарскому и Дарье Дугиной; наградят посмертно, на Зубовском повесят мемориальную доску, устроят премию для военкоров его имени. Привычное уже упражнение, государственный стандарт, политика памяти, и понятно, что надо как-то отделить скорбящих по работе от тех, которые действительно скорбят — граница, наверное, проходит по обезличенному «погиб», а правильнее будет — «убили».

Ну и пусть останется вопрос — а кто убил его? Украинцы, что ли?

Андрей «Мурз» Морозов

Осенью 2005 года в Москву из Перми переехал молодой человек левых (в тогдашнем, красно-коричневом значении слова) взглядов Алексей Траньков, мы договорились встретиться — это называлось развиртуализироваться, — и местом встречи назначили Пушкинскую площадь, где должна была митинговать либеральная молодежь, а я должен был писать об этом митинге репортаж или, что вернее, убедиться, что серьезного повода для репортажа там нет. Это уже был излет моды на протестные молодежные движения, они появлялись в Москве десятками с конца 2004 года на фоне первого киевского майдана, в котором, как считалось, важную роль сыграла молодежная организация «Пора», и на каком-то этапе все ждали свою «Пору» в России, но быстро стало ясно, что у нас майдана не будет, мода схлынула, в протесте остались самые стойкие, и вот в день нашего с Траньковым знакомства эти стойкие по какому-то поводу митинговали в Новопушкинском сквере.

Два, максимум три десятка немедийных молодых людей, десяток журналистов, какие-то речи, какие-то плакаты, но тоску нарушила другая группа молодых людей — выбежали от метро, размахивая почему-то чертежными тубусами, вклинились в маленькую либеральную толпу и из этих тубусов стали выбрасывать живых мышей — не прицельно, куда придется, но прицельно и не нужно — девушки визжат, все толкаются, кто-то убегает, митинг закончился.

Траньков, приезжий, смотрит понимающе — у них в Перми тоже такое было, молодежь протестовала, а какие-то подментованные гопники срывали митинг, бывало, и ноги-руки кому-то ломали, а потом и милиция вмешивалась, виноватыми оказывались оппозиционеры, их и забирали, давали сутки, выгоняли из институтов, — и он смотрит, уже как будто зная, чем все кончится. А дальше выражение его лица меняется, потому что мыши разбежались, и на площадке уже не митинг, а что-то вроде дружеской встречи — те, кто митинговал, и те, кто срывал митинг, и менты в форме, и кто-то в штатском — все между собой весело болтают, смеются, сейчас пойдут пить пиво, все хорошо, и пресса довольна — когда еще придется фотографировать мышей на фоне флагов. И Траньков ругается — что же, мол, это у вас в Москве творится, все не по-настоящему, общество спектакля, карнавал, тьфу. Сейчас, спустя неполные двадцать лет, тем и невыносимее ощущение того карнавала, что именно его участники, у которых тогда действительно было все как будто понарошку, попадают в новости или даже, вероятно, входят в историю уже как участники самых реальных и серьезных сюжетов — лидер той, митинговавшей молодежи Илья Яшин сидит за свои убеждения в лагере (и зашкаливает тревога за его дальнейшую судьбу на фоне случившегося с его другом и соратником Алексеем Навальным), а предводитель антиреволюционной молодежи, которая кидалась мышами, Андрей Морозов покончил с собой на фронте, также следуя своим принципам — на него давила военная цензура, направляемая пропагандистами из Москвы, и он решил не уступать и убил себя.

Гибель Морозова, а до него — Навального, — помимо других понятных и очевидных эмоций уводит в воспоминания о ЖЖ-среде нулевых, которая сейчас кажется выкошенной чуть ли не наполовину, и имена, трагически прозвучавшие в эти дни, пополняют не только ряд великих диссидентов (как Навальный)