Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

на их фоне почти что нет, его смерть — первый за десятилетия повод вспомнить о нем, но для исследования закономерностей и природы власти и избежания ошибок выжившего именно его и таких, как он, опыт — бесценен, а это само по себе делает жизнь прожитой не зря.

Леонид Кравчук

Спустя неделю после Шушкевича — провожаем последнего беловежского зубра, больше никого не осталось, и только Горбачеву утешение, он пережил всех (гэкачепистов тоже, уже давно).

Переговоры в Беловежской пуще не стенографировались, а как их уже годы спустя описывали Ельцин и его люди — это скорее выглядит позднейшей выдумкой, призванной, во-первых, опровергнуть популярное и, вероятно, достоверное представление о встрече трех лидеров как о непрерывном алкогольном застолье, и во-вторых — смягчить еще более очевидную версию спланированного антигорбачевского заговора, государственного переворота, в котором реальную цель — смещение президента СССР, — обеспечило несоразмерное ей средство — ликвидация самой страны. Чтобы все выглядело не так неприлично, они, наверное, это и придумали годы спустя — что в Белоруссию (это отдельный анекдот — выступая накануне поездки в пущу в республиканском парламенте в Минске, Ельцин подарил депутатам грамоту царя Алексея Михайловича о взятии под покровительство города Орша; депутаты, уже не настроенные на покровительство Москвы, Ельцина освистали) российский президент поехал не участвовать в заговоре против Горбачева, а наоборот, по его прямому поручению — при посредничестве белорусского лидера уговаривать Украину, только что проголосовавшую на референдуме за независимость, подписать тот Союзный договор, на котором настаивал Горбачев. А вся история с ликвидацией СССР и создание СНГ — это якобы уже импровизация, обусловленная тем, что украинский президент Кравчук на все компромиссные предложения ответил отказом.

Это действительно больше похоже на выдумку — по крайней мере, белорусский премьер Кебич, вспоминая о разговорах за столом, цитировал Ельцина, повторявшего, что Горбачев «нацарствовался» и его нужно «смещать» (да и сам беловежский вайб в пересказе Кебича указывает именно на заговор — по версии белорусского премьера, само место для переговоров выбрали так, чтобы, если Горбачев вышлет группу захвата, можно было пешком дойти до польской границы, а председатель белорусского КГБ звонил в Москву и докладывал — переворот, переворот), Кравчук же не столько оппонировал Ельцину, сколько подыгрывал ему, нарочно злил — сейчас, мол, вернемся каждый к себе домой, я — президент независимой Украины, ты — подчиненный Горбачева. Судьба президента СССР, таким образом, уже была решена, но и Кравчук потом в мемуарах напишет, что, созвонившись из Беловежской пущи с Горбачевым, он отказался поехать к нему в Москву поговорить именно потому, что опасался ловушки — запрут где-нибудь и не выпустят, пока не откажется от договоренностей с Ельциным и Шушкевичем и не подпишет договор в его горбачевской версии. Боялись — но не останавливались.

Президентом Украины Леонида Кравчука избрали на всенародных выборах за неделю до Беловежской пущи в тот же день, когда на Украине проходил референдум о независимости (детали голосования по регионам, как вспоминает Кравчук, Ельцин выяснял у него там же, в пуще, и удивлялся — неужели и Крым за независимость, неужели и Донбасс). Двойной мандат — на президентство и на независимость, — стал для Кравчука в его разговорах с Москвой (с обеими Москвами, то есть и с Горбачевым, и с Ельциным) золотой акцией, и, как считается, именно неуступчивость Кравчука стала решающим фактором, похоронившим Советский союз. В действительности гарантом подлинности золотой акции выступал Борис Ельцин — десять лет назад библиотека Джорджа Буша-старшего выложила записи телефонных разговоров президента США с советскими лидерами, и Леонид Кравчук не производит в этих беседах впечатления человека, диктующего свои условия, зато Ельцин прежде всего на Кравчука и ссылается — мол, мы бы с радостью пошли на компромисс с Горбачевым, но сами видите, Кравчук.

У Буша к тому времени уже был свой опыт знакомства с Кравчуком-сепаратистом, возглавлявшим Украину в статусе председателя верховного совета — они встречались в Киеве в июле 1991 года, когда американский президент в сопровождении вице-президента СССР Янаева ездил в Киев (помощник Буша по национальной безопасности Хьюэтт вспоминал потом, что украинцы вели себя с Янаевым так, будто он «председатель всесоюзной ассоциации прокаженных»; до ГКЧП оставалось меньше месяца) и выступал в Верховной раде с речью, вошедшей в историю как «Чикен Киев» — произнеся много слов о своей любви к украинцам, американский президент при этом пожелал им успехов в обновленном СССР под руководством Горбачева, чем разочаровал и сторонников независимости в парламенте (у сепаратистского «Руха» была едва ли не самая влиятельная фракция) и на улицах, да и, вероятно, самого Кравчука, который пытался вести себя с гостем, как если бы это был официальный визит в независимое государство — в своей речи в аэропорту, приветствуя Буша «на украинской земле», киевский лидер сравнивал Декларацию независимости США с принятой в 1990 году Декларацией о государственном суверенитете УССР — и там, и там отстаиваются идеалы свободы и равенства. Буша, впрочем, сравнение не тронуло.

Сама декларация о суверенитете, повторявшая (опять же к вопросу, кто на самом деле задавал инициативу при демонтаже СССР) аналогичный документ, принятый российскими депутатами 12 июня 1990 года, по сути, и сделала Кравчука первым лицом Украины.

Партийный работник «западенского» происхождения сделал довольно выдающуюся карьеру, если иметь в виду его непринадлежность к днепропетровскому и прочим кланам, а также место рождения — межвоенную Польшу. Перестройка застала Кравчука заведующим отделом пропаганды и агитации украинского ЦК, и, вероятно, именно его, покровительствовавшего «Руху» (как и литовский «Саюдис», движение создавалось формально лоялистским, «в поддержку перестройки»), имел в виду в своей грустной прощальной речи украинский Брежнев Владимир Щербицкий, когда вдруг перешел с русского языка на мову и посоветовал не забывать о реальных целях перестройки «тем отдельным членам партии, которые сейчас гарцюють пiд жовто-блакитними прапорами». Щербицкий уходил, уступая свое место ставленнику Горбачева Владимиру Ивашко — его же, нового первого секретаря украинского ЦК, в июне 1990-го изберут председателем верховного совета, и, может быть, если бы он удержался у власти, история СССР пошла бы иначе, но в парламенте начали спорить о декларации о суверенитете, а Ивашко от этих споров самоустранился — в Москве начинался XXVIII съезд КПСС, советская логика подсказывала, что это более важное мероприятие, чем республиканские дела, и Ивашко уехал в Москву, оставив вместо себя второго секретаря ЦК Кравчука. Закончилось все как будто хорошо для обоих — Ивашко получил должность заместителя Горбачева в политбюро и кабинет на Старой площади, а первым лицом советской Украины стал Кравчук. Типаж — не Бандеры и не, скажем, Грушевского, не пассионарий, не борец и не философ, а классический советский аппаратный прагматик, умеющий в дождь гулять без зонтика, потому что между струек. «Я делаю себе карьеру тем, что не делаю ее».

Сравнивая его с Ельциным, трудно избежать сравнения двух стран (тогда говорили — республик). 19 августа 1991 года в программе «Время» после пресс-конференции ГКЧП показали, как известно, Ельцина — он стоял на танке, призывал к сопротивлению, боец, герой. Ближе к концу выпуска показали и Кравчука, давал интервью в своем киевском кабинете, сказал, что случившееся для него не стало сюрпризом, что-то подобное должно было произойти, но опасения вызывает форма — многие боятся, что страна скатится в тоталитаризм. Идеальные формулировки для любой из сторон — можно истолковать и как поддержку кремлевских консерваторов, и как солидарность с недовольными на улицах. Через три дня, когда многих других республиканских лидеров будут свергать или хотя бы ругать за публичную поддержку ГКЧП, невозмутимый Кравчук в председательском кресле будет проводить голосование за акт о независимости Украины.