Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

пенсионером и живым символом советско-постсоветской преемственности (такую роль в последние годы играл коллега Гришина по политбюро Владимир Долгих). В суетливо-неловком прощании с Борисом Ельциным под покровом темноты можно было увидеть нетерпение преемников начать борьбу с «лихими девяностыми» — не прошло и полгода после пышных похорон Ельцина, как именно на отрицании ельцинского десятилетия путинская «Единая Россия» выстроила всю свою предвыборную кампанию. Прошлогодние похороны Егора Гайдара и последующее его посмертное возвеличивание стало для части нынешней номенклатуры демонстрацией приверженности именно гайдаровским (то есть вестернизированно-либеральным), а не, скажем, державно-патриотическим ценностям — произнося речи на открытии памятника Гайдару, Алексей Кудрин, Сергей Игнатьев и их соратники, обращались не столько к памяти покойного, сколько к собственным оппонентам из правительства.

Смерть всегда была важным фактором жизни. Смерть политика, даже отставного — фактор актуальной политики. Прощаясь с Виктором Черномырдиным, российская власть не может не вглядываться в себя хотя бы из соображений «все там будем».

Вглядывается — и что видит? Во-первых, конечно, основатель «Газпрома». Компания, на которой в путинские годы держалось буквально все, была создана им и только им, без всяких «энергетических сверхдержав» и прочего «мечты сбываются». Действительные резоны, которыми руководствовался советский партийно-хозяйственный босс Черномырдин, переформатируя свое министерство в первую из привычных ныне госкорпораций (тогда говорили — концернов), так и останутся в списке главных загадок перестройки, но Черномырдин создал «Газпром», и все слова, какими сегодня прощаются с Черномырдиным Кремль и Белый дом — это вполне, вероятно, искреннее «спасибо» за то материальное наследство, которое он им, сам того не желая, оставил.

Что еще? «Наш дом — Россия», первая настоящая (гайдаровский «Выбор России» не в счет, у того хотя бы идеология была) партия власти в значении «партия начальства», скрепленная только принадлежностью к номенклатуре и ничем больше — бета-версия «Единой России», причем более ценная, чем «Единая Россия», потому что последней только предстоит пережить то, что случилось с «Нашим домом» в 1998 году, когда Черномырдин, еще не верящий в то, что он уже не начальство, отчаянно-истерически упрекал с трибуны Совета Федерации самарского губернатора Константина Титова в том, что Титов ему «вылизывал залысины», а теперь заговорил по-другому.

Еще — конечно, «говорите громче, Шамиль Басаев» — унизительные для Москвы переговоры с захватившим буденновскую больницу главным террористом девяностых. Формально — нечто совсем перпендикулярное путинской кавказской политике, но именно что формально, потому что мы не знаем, сильно ли дрожит голос пришедших на смену Черномырдину, когда они говорят по телефону с Рамзаном Кадыровым. Комиссия «Гор-Черномырдин» (потом она ненадолго станет «Гор-Кириенко», и будущий нобелевский, оскаровский и прочий лауреат раздраженно бросит новому партнеру — «Вы слишком рано стали премьером»; наверное, Гор действительно любил Черномырдина) — идеальное партнерство задолго до всех «перезагрузок». Поездки в Белград в дни войны 1999 года — пока официальная риторика Москвы заново привыкала к языку холодной войны, Черномырдин уговаривал и уговорил Милошевича сдаться — в «нулевые» такая дипломатия станет привычной, как, впрочем, и конфронтационная риторика — оказывается, они совсем не мешают друг другу.

Черномырдин — яркое доказательство тому, что девяностые не заканчивались, что нет никакой новой эпохи, что «нулевые» — не более чем псевдоним девяностых. Вглядываясь в лицо покойника, российская элита должна будет увидеть себя саму, а вовсе не человека из навсегда ушедшего прошлого. Но что-то подсказывает, что, слушая прощальные речи, мы услышим только пустые слова о веселом и добродушном Виктор Степаныче, о его знаменитых афоризмах и очаровательном чувстве юмора и прочие ничего, по большому счету, неважные вещи. Увидеть себя в Черномырдине (или, скажем, в Лужкове — дай ему бог здоровья) — для этого нужно мужество, а мужества у поколения наследников всегда почему-то меньше, чем у тех стариков, которых рано или поздно приходится хоронить.

Валентин Распутин

«Господи, поверь в нас: мы одиноки», — это тридцать лет назад, вторая половина 1984 года, как в финальном титре у Балабанова. После нескольких лет молчания 47-летний Валентин Распутин выпускает сборник рассказов.

Заболевшая дочка просит отца остаться дома, но он куда-то спешит и сердится на дочку, а вышел из дома, думает — зачем, куда я пошел, сидел бы с ней, всем было бы хорошо. В плацкартном вагоне мужик возрастом «то ли под тридцать, то ли за сорок» по имени Герольд плачет, и не поймешь, похмелье у него, или горе какое-то — просто вот такой несчастный мужик, типичный представитель. Мальчик-подросток отправляется с отсидевшим родственником в тайгу за ягодами; родственник знает, но не говорит мальчику, что если ягоды простоят ночь в оцинкованном ведре, они будут ядовиты. Мальчик узнает об этом только утром, когда ягоды придется выбросить, и он злится на родственника, и слышит внутри себя какую-то ужасную, какой он никогда себе не позволял, ругань, и он удивлен, что в нем есть эти слова, он не знает, откуда они в нем взялись.

Ни экшна, ни морали; такие рассказы тогда писали или совсем молодые провинциальные студенты для журнала «Юность», или заслуженные советские классики, которым уже не нужно было ничего по поводу себя доказывать. Распутин — это был второй случай, классик. К концу своего существования старая советская литература уже почти гласно приняла такую странную двойную иерархию, в которой титулованный писательский топ-менеджмент жил какой-то своей загадочной жизнью и никак не конкурировал с нетитулованными мастерами, к которым и само начальство относилось с благоговением и нежностью, признавая талант и не требуя политической верности. Распутин тогда был таким мастером. Официальная иерархия существовала уже как формальность, всем уже было все про всех понятно, и оставалось только ждать перемен, про которые тоже было понятно, что они неизбежны, и к ним нужно было подойти готовыми в том смысле, чтобы в анамнезе было меньше речей про Брежнева, подписей под погромными письмами и стихов про партию, а больше — ну вот таких рассказов про ягоды. Горбачева еще не было, выражение «общечеловеческие ценности» если и было придумано, то было не в ходу, но вот именно что общечеловеческие ценности в советской литературе последних застойных дней по факту оказались тем капиталом, с которым каждому художнику предстояло входить в новую жизнь.

И у Распутина этот капитал был, может быть, самый большой. Автор нескольких повестей, среди которых две главные — про затопленную деревню на Ангаре (старуха белит избу, которую завтра должны снести перед затоплением, а посреди будущего водохранилища стоит большая лиственница, которую никто не может спилить) и про дезертира, бежавшего с фронта к жене в Сибирь за несколько недель до Победы. Советская литература, но такая, которую не стыдно перевести и издать за границей, и которая понравится старой эмигрантской интеллигенции — наверное, к началу восьмидесятых это и был главный критерий.

Сборник рассказов 1984 года, несколько историй буквально ни о чем, производил впечатление какого-то анонса будущего большого высказывания. Это был безусловно предперестроечный сборник, так и должно выглядеть предчувствие перемен — все уныло, все мрачно и непонятно, что делать. Через год большое программное высказывание действительно состоится, повесть «Пожар» про сгорающие леспромхозовские склады и пожилого «законника» Ивана Петровича, который бегает, суетится, спасает, а спасать нечего, потому что дело не в пожаре, а в том, что поселок, куда свезли жителей из разрушенных деревень, в том числе самого Ивана Петровича, никому не нужен, никому не дорог, никому его не жалко и всем на все плевать. Поражает то ли глупость, то ли глухота современных критиков, которые называли автора «Пожара»