Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

получаса по памяти диктует своему директору планы на день: «Итак, сегодня третье ноября. Необходимо от моего имени послать букет цветов (красные розы) такой-то такой-то в день сороковин ее супруга. Поздравить телефонным звонком (пусть меня соединят) такого-то с днем рождения. Забрать два концертных костюма из химчистки. Перенести массаж с 16 на 16.30. Позвонить от моего имени на “Мосфильм” и извиниться за то, что не приму участия в вечере в Доме кино. Соединить меня с Юрием Михайловичем Лужковым — я подтвержу свое участие в мероприятии, которое он организует. Послать такой-то два билета на концерт в “России” с моей визиткой и букетом цветов. Заказать обед в ресторане “Метрополь” на три лица». Вот это — Кобзон.

Сейчас Кобзона, наверное, будут называть великим певцом (так еще при его жизни начала делать «Комсомольская правда» в лице неунывающего Александра Гамова, бывшего в последние годы персональным летописцем не только Путина, но и как раз Кобзона) — на эту тему можно спорить, но и повода как-то активно возражать и настаивать, что пел он так себе, тоже нет. Позднесоветский стандарт эстрадной звезды был задан Аллой Пугачевой, и, как всегда бывает при смене эпох, с ее появлением предыдущие звезды автоматически сделались старомодными и устаревшими, и, начиная с середины семидесятых, Кобзон продавал на эстраде именно свою старомодность, выступая как человек из эпохи то ли огромных старых телевизоров с маленькими экранами, то ли вообще патефонов, и когда говорят о песнях из репертуара Кобзона, чаще всего имеют в виду что-то глубоко археологическое, будь то «Девчонки танцуют на палубе» или «Куба любовь моя», любимая нынешними соцсетями за накладную бороду Кобзона в концертном номере, а даже уже в «Семнадцати мгновениях весны» песни в исполнении Кобзона звучали как остроумный эксперимент — что будет, если этого ретро-певца записать с современными аранжировками.

Олег Борисов играл в одном перестроечном фильме собирательный образ советского композитора, написавшего и «Надежду, мой компас земной», и «Я люблю тебя, жизнь» — и вот таким и был Кобзон последних сорока лет, когда то под рояль Левона Оганезова, то под бэк-вокал какого-нибудь академического хора в погонах он поет и «Вдоль по Питерской», и «В парке Чаир», и «Священную войну», и «Семь сорок», и каждая песня воспринимается так, будто он и был ее первым исполнителем в какие-то доисторические времена. «День победы» Давида Тухманова он тоже начал петь гораздо позже Льва Лещенко, но именно ему принадлежит, вероятно, самое скандальное исполнение этой песни — на «том самом» дне рождения Тельмана Исмаилова, когда Кобзон сопровождал «День победы» пояснением, что «это твоя победа, Тельман».

Между миром советской песни, и миром, в котором убивают Отари Квантришвили (Кобзон почему-то первым приехал на место убийства) очевидной связи нет, но фигура Кобзона связывала все миры, и именно эта связь, а совсем не песни, должна объяснять его историческое значение. Вот он хоронит Высоцкого, а вот он с Шамилем Басаевым отмечает день города в столице Ичкерии, а вот с Лужковым, надев на головы колпаки, поет дуэтом «Просто я работаю волшебником», а вот заходит в захваченный ДК на Дубровке спасать заложников. Это не называется «над схваткой», но это нельзя назвать и участием в схватке, это скорее описывается в каких-то заведомо жутковатых выражениях о тайной власти или, если брать модную сейчас терминологию, о deep state — да, вот таким было наше глубинное государство, на которое вообще никак не влияла никакая внешняя среда. Именно в этой роли он провожал Лужкова из мэрии, именно в этой роли ездил в Донецк и Луганск, именно в этой роли он делал все. И есть подозрение, что теперь эту роль играть некому — ну не Лепсу же, в самом деле.

Когда имя Кобзона чаще всего упоминалось в прессе в связи с какими-нибудь российско-американскими криминальными сюжетами, Кобзона стало модно сравнивать с Фрэнком Синатрой, который тоже дружил с гангстерами, но любим мы его не за это. Сравнение плоское, потому что Синатра — это только песни и гангстеры, а Кобзон — это вся советская и постсоветская жизнь без каких-либо исключений, и он действительно был хозяином этой жизни.

Станислав Говорухин

Лето 1996 года, президентские выборы, последний вечер перед днем тишины, на первом канале федерального телевидения — положенные по закону минуты для финального, окончательного обращения к избирателям двух главных кандидатов. Коммунист Геннадий Зюганов от обращения отказывается, вместо него в студии его доверенное лицо Станислав Говорухин. Даже сейчас, спустя двадцать два года, кажется, что это была главная политтехнологическая удача Зюганова за все время той кампании. Общество пугали коммунистическим реваншем, лагерями и голодом, само слово «коммунист» звучит максимально зловеще, а тут — знаменитый кинорежиссер, никогда не состоявший в КПСС, и, более того, снявший в начале девяностых несколько жестких антикоммунистических фильмов, сидит в студии и совсем не как политический оратор, а скорее как вальяжный гость «Кинопанорамы», зашедший рассказать об очередном своем фильме, спокойно рассуждает: «Вы что, всерьез думаете, что наше общество разделено на коммунистов и демократов? Нет, оно разделено на честных коммунистов и коммунистов-оборотней, других у нас нет. Ну, еще появился огромный класс жуликов. Я вот, кстати, задал себе вопрос — а за кого пойдут голосовать все жулики Российской Федерации?»

Риторический вопрос звучит убедительнее любой лобовой агитации. Понятно, за кого могут голосовать жулики на главных выборах той эпохи, неприятие которой даже антикоммуниста Говорухина сделало сторонником лидера КПРФ. А те «жулики Российской Федерации», которые отвечали за медиапланирование выборов, конечно, были заранее в курсе, что покажет штаб Зюганова в этот последний вечер, и приготовили сюрприз. После Говорухина — время для обращения Бориса Ельцина, но и он почему-то решил не выступать, и вместо него в эфире — тоже доверенное лицо и, удивительное дело, тоже кинорежиссер, Никита Михалков. В той же студии, что и Говорухин, в такой же манере — неважно, что он говорит, важно, что он за Ельцина и что последнее слово за ним. Время, когда оба, и Михалков, и Говорухин, станут яркими публичными сторонниками одного и того же политика, наступит совсем скоро, но никто об этом, конечно, еще не знает, российское общество расколото, и Станислав Говорухин в середине девяностых — едва ли не самая медийная фигура в той среде, которую Александр Проханов назвал «духовной оппозицией».

Можно сказать, что Говорухин вообще — самый знаменитый нонконформист того десятилетия, по крайней мере, в традиционной (то есть не там, где Лимонов и Летов), мейнстримной творческой интеллигенции, сложившейся как социальная прослойка еще в советские годы. Это кажется странным — десятилетие ведь и началось с фильма Говорухина «Так жить нельзя», предпоказ которого летом 1990 года стал в самом прямом смысле политическим событием, потому что, когда Съезд народных депутатов РСФСР выбирал председателя Верховного совета (по тем временам — первое лицо России, должность президента еще не учредили), и Борису Ельцину не хватало нескольких голосов, чтобы победить коммуниста Ивана Полозкова, депутатов возили на «Мосфильм» смотреть Говорухина. Суровый обличительный фильм, в котором вперемешку показывали разоренную, деградировавшую, спившуюся Россию и великолепный Запад, сработал — Ельцина избрали, а Говорухин явочным порядком занял место главного кинопублициста страны, пустовавшее, очевидно, со времен Михаила Ромма и его «Обыкновенного фашизма». С «Обыкновенным фашизмом» критики сравнивали второй публицистический фильм Говорухина, во многом повторявший «Так жить нельзя» — под песню популярной тогда француженки Патрисии Каас пьяные оборванцы толкаются у пивного ларька; так