Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Дали в ответ на его фашистские речи; или как Давид Сикейрос, когда речь зашла о неизвестном мексиканском ребенке Маяковского, предложил Евтушенко беспроигрышный способ поиска этого ребенка — просто посмотреть в зеркало; или как Евтушенко и Роберт Кеннеди бросали об пол на счастье бокалы, из которых пили, но бокалы оказались пластиковыми и не разбились, — все эти сюжеты стоит делить даже не на два, а на десять, но все же, если предположить, что тогда на съемках «Детского сада» все было именно так, как вспоминал Евтушенко, то просто представьте эту картину: снимается сцена о драгоценном значении хлеба в жизни русского мальчика, пережившего войну, соответствующий пафос зашкаливает, но при этом дубль за дублем в мусорный ящик летят испорченные буханки, которых никому не жаль, и, вспоминая об этом и воспевая женщину, которая разломила хлеб как надо, Евтушенко не вспоминает о тех буханках, им нет места в красивой притче о хлебе, и, значит, их нет вообще. И это уже притча о самом Евтушенко, о Евтушенко как таковом — есть пафос, и есть те буханки, и в сумме получается он.

«Свадьбы в дни военные» успел похвалить Зощенко. К роману «Ягодные места» предисловие писал Валентин Распутин. Александр Фадеев, приходивший к Евтушенко рассказывать о «Молодой гвардии» в школу, выделил его из остальных, потому что только юный Женя, когда речь зашла о героизме и пытках, под которыми настоящий пионер, конечно, никого не выдаст, сказал, что не уверен в себе — он боится даже бормашины у стоматолога, а гестаповские пытки, очевидно, страшнее бормашины; Фадеев сказал, что тоже боится стоматологов. Когда Евтушенко принес «Бабий Яр» в «Литературную газету», редактор Косолапов попросил у него час посоветоваться с женой, потому что понятно, что, если он это напечатает, его уволят или даже посадят, поэтому без жены он такого решения принять не может.

По этим байкам, реальным историям и документально зафиксированным отзывам современников биографию Евтушенко можно воспроизвести всю от начала до конца, и это будет очень впечатляющая биография то ли политика, то ли поп-звезды, то ли не поддающегося точной классификации гения места, всеобщего знакомого, служившего точкой отсчета для многих, если не всех литературных сюжетов советской Москвы шестидесятых-семидесятых. Самоупоение евтушенковских мемуаров и противоположные по смыслу рассказы недоброжелателей (в «Дневнике» Юрия Нагибина Евтушенко, празднуя день своего рождения, угощает гостей чудесным, по его словам, абхазским вином, присланным в огромных бутылях писателями этой республики, и гости пьют из бутылей, а у Евтушенко под столом стоит бутылка дорогого марочного, из которой он подливает себе) работают на одно и то же, обеспечивая в любом случае очень богатую и мощную биографию, которая, однако, никак не конвертируется в сопоставимую с ней литературную ценность его наследия — историй о стихотворениях Евтушенко, изменивших мир или жизнь какого-то заметного количества его читателей, все же несопоставимо меньше, чем историй о скандалах, гражданских подвигах и политических интригах с его участием.

Безоговорочного звания великого поэта Евтушенко завоевать так и не смог, и это чистое невезение, личная неудача под воздействием внешних факторов: не его вина, что позднесоветская и постсоветская интеллигенция в России, пережившая травматический опыт обязательной гражданственности в годы тоталитаризма, выбрала в итоге и возвела в абсолют сугубо искусствоведческий подход к оценке художников, принципиально игнорирующий любые обстоятельства контекста и внешней истории. Ценность поэзии в эти годы стало принято определять сообразно либо каким-то совсем абстрактным филологическим критериям, либо (поскольку филологов у нас все-таки меньше, чем интеллигентов как таковых) внешней оценке — западной академической или эмигрантской. И в том и другом случае Евтушенко рассчитывать было не на что уже с конца шестидесятых — кого-то не устраивала его старомодная строфа, кого-то — столь же старомодная лояльность советской власти. Не будет преувеличением сказать, что последнее слово при оценке Евтушенко оказалось за Бродским, и тут уже не имеет значения субъективность и вздорный характер Бродского — он у нас величина абсолютная (и даже уже вполне народный поэт, каким Евтушенко так и не стал — посмотрите, сколько цитат Бродского в популярных пабликах соцсетей, и бывают ли там вообще цитаты Евтушенко), и, если он сказал, что Евтушенко нехорош, значит, так оно и есть.

И сейчас, если отстаивать его значение, то втаскивать в великие поэты (а вопрос стоит именно так — его надо втаскивать, прилагая к этому усилия) Евтушенко придется через учебник истории, а не через литературоведческие монографии. Ключевые точки здесь понятно какие. Сопоставимый по звучанию и политическому значению с самим «Иваном Денисовичем» антисталинистский текст — напечатанные накануне Карибского кризиса на первой полосе «Правды» «Наследники Сталина», которые, какими бы они несовершенными ни были с точки зрения абсолютной поэзии, в любом случае навсегда остаются фактом национальной истории — это было, и этого не вычеркнуть.

Не вычеркнуть, разумеется, и «Бабий Яр» (Косолапов его, как известно, напечатал, жена возражать не стала) — первое в СССР громкое высказывание о Холокосте, услышанное всем миром и даже положенное на музыку Шостаковичем. А если говорить о советском вторжении в Чехословакию, то лучшей и самой очевидной литературной иллюстрацией к соответствующей главе учебника истории станет «Танки идут по Праге в закатной крови рассвета». Конечно, есть Галич с его «отечество в опасности, наши танки на чужой земле», но Евтушенко все-таки сильнее.

Есть корпус вполне некрасовской и даже превосходящей Некрасова гражданской лирики — «Итальянские слезы», «В ста верстах», «Ирпень», «Сергею Есенину». Отдельный факт истории — цензурные правки к этим текстам; разумеется, и речи не шло о полном печатании строчек «и в ООН по пюпитру, слегка под хмельком, обнаглевший хозяйственник бьет башмаком» — это он, кажется, вырезал и сам, а вот «голодает Россия, нища и боса, но зато космонавты летят в небеса» цензура смягчила, а получилось еще хуже для советской власти — «голодает деревня, редеют леса»; если даже деревня голодает, то о чем вообще можно говорить? Так же получилось со «Ста верстами» — деревенские старухи рассказывают лирическому герою, как они были в плену, тот удивляется: «– А в каком плену, германском, что ли? — У своем, касатик, у своем»; механически заменили на «у чужом», но ничего не изменилось; если бывает чужой плен, то, очевидно, бывает и свой.

«Какие стройки, спутники в стране, но потеряли мы в пути неровном и двадцать миллионов на войне, и миллионы на войне с народом», — 1965 год, и называл ли кто-нибудь раньше сталинизм войной с народом? «По-немецки овчарки рычали на отечественных поводках», — нуждается ли эта, тех же лет, строчка в пояснительных сносках сейчас? И можно ли вычеркнуть из истории вот этого Евтушенко на том основании, что его было модно не любить в последние сорок лет его жизни?

Он сам, конечно, гробил себя никому не нужными километрами и килотоннами рифмованной публицистики, которую писал всю жизнь до последних дней, и почти всегда она звучала как пародия; в Беслане у него «взрычала подвешенная Сталиным взрывчатка», а когда в 2005 году террористы взорвали лондонское метро, а российское общественное мнение осваивало дискурс «так им и надо», Евтушенко ругался: «Как же звонили бесстыднейше вы, наши сограждане подлые, в радиостанцию “Эхо Москвы” после трагедии в Лондоне», и тут нельзя сказать, что Евтушенко нулевых был чем-то хуже или смешнее Евтушенко семидесятых — свою книгу зарубежных впечатлений в брежневские годы он назвал «Интимная лирика», потому что «коммунизм для меня самый высший интим, а о самом интимном не треплются» — и это тоже останется навсегда, даже если учесть, что все свои позднейшие сборники он составлял сам, не включая в них