Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

консерватором — нет, никакого консерватизма там давно не было, было только понятное уже нашему поколению «Господь, жги», потому что ничего не исправить, и ничего здесь никогда уже не будет, перестраивать нечего. Разве это консерватизм?

Перестройку Распутин встретил, будучи готовой, под ключ, совестью нации — минимально советский для советского писателя, озабоченный, как бы пародийно в наших условиях это ни звучало, духовными и нравственными исканиями, человек того типа, который в те годы на вопрос «Верите ли вы в Бога?» обязательно отвечал, что «верит в Бога в человеке». В любой восточноевропейской стране такой писатель стал бы после крушения коммунизма бесспорным национальным классиком.

Но у нас все не так; советская литература рухнула раньше Советского Союза, по всем формальным признакам она еще в 1986-87 годах стала двухпартийной, но это была очень странная двухпартийность, когда каждая партия существует исходя из того, что второй партии нет, ее можно не замечать, игнорировать, жить без нее. Та партия, к которой с началом перестройки присоединился и Распутин, быстро проиграла — круг «Нашего современника» к 1990 году превратился в писательский аналог доронинского МХАТа, в который никто не ходит, никто не пишет рецензий, никто его не замечает. В некрологах, я думаю, многие вспомнят, как в 1989 году на первом Съезде народных депутатов СССР Распутин, процитировав (впервые с кремлевской трибуны!) Столыпина про великие потрясения и великую Россию, сказал, что России стоило бы выйти из СССР, чтобы не делить общую судьбу с остальными республиками и, в том числе, не кормить их (авторы лозунга про «кормить Кавказ» тогда еще ходили в школу). Это помнят многие, но не все помнят, что спустя полтора года, когда очередной съезд Союза писателей РСФСР заседал в Театре Советской армии, потому что другой площадки уже не нашлось, Распутин на этом съезде сказал, что демократы у России украли все, даже имя, имея в виду, что в РСФСР к власти уже пришел Борис Ельцин, и в его России места для Распутина и его товарищей по литературе уже просто не было.

Распутин девяностых — это любимый автор и герой газеты «Завтра», автор довольно чудовищного по исполнению и содержанию цикла рассказов «под Шукшина» со сквозным героем Сеней Поздняковым — этот Сеня ездил пикетировать сионистское «Останкино» в 1992 году и вообще был сугубым красно-коричневым. В начале нулевых будет повесть «Дочь Ивана, мать Ивана», очередная вариация на тему «Ворошиловского стрелка» — у женщины азербайджанец изнасиловал дочку, женщина берет обрез и убивает азербайджанца. Повесть имела какой-то успех, но я сейчас даже затруднюсь его описать, потому что непонятно, какие тут могут быть критерии успеха — премия Шолохова, рецензия в газете «День литературы»? В мире издательства «Вагриус», премии «Букер» и отдела культуры газеты «Сегодня» Распутина не было никогда, и по тем временам это значило, что его нет вообще в русской литературе.

Единственный раз мы виделись в 2001 году в Калининграде, я брал у него интервью, в котором самый интересный для меня вопрос был связан с сюжетом рассказа «Век живи — век люби», когда родители героя уезжают в отпуск в Калининград. Мне было интересно, почем именно в Калининград, а Распутин не помнил, и, видя мое огорчение, он робко предположил, что, наверное, хотел назвать самое дальнее от Иркутска место. К нам в Калининград его привозил какой-то московский патриотический бизнесмен, этот типаж был тогда в новинку, зато когда они расцветут, Распутин будет им нужен — я помню его и защитником Сталина в проекте «Имя Россия», и подписантом самых яростных антимайдановских писем интеллигенции в прошлом году. После двадцати лет забвения Валентин Распутин оказался востребован именно как герой той культуры, которая сегодня ассоциируется с именем министра Мединского. Я уверен, что в эти дни многие выскажутся в том духе, что умер самый главный писатель той части общества, которую в переводе на украинский язык можно назвать ватной.

И это отвратительно, конечно. Никто никого не имеет права исключать ни из писателей, ни из русских. Россия у нас одна, народ один, и у него одна литература, в которой есть все — даже те, кто кому-то не нравится. Сейчас умер выдающийся, один из, может быть, десяти самых-самых, русский писатель второй половины ХХ века. Те двадцать пять лет, которые мы уже прожили без него — это не его вина, а наша. Попытка строить Россию так, чтобы в ней не было места Распутину, неизбежно обернулась Россией, в которой нет места опере «Тангейзер» и фильму «Левиафан». Мы когда-нибудь научимся жить так, чтобы места хватало всем. Жалко, что это будет уже без Распутина.

«Господи, поверь в нас: мы одиноки», — это из рассказа про заболевшую дочку. Дочка погибла в 2006 году в авиакатастрофе.

Станислав Шушкевич

В это трудно поверить, но было время, когда политэмигранты ехали не из Минска в Вильнюс, а наоборот. Лидеры литовской компартии Миколас Бурокявичюс (первый секретарь) и Юозас Ермалавичюс (секретарь по идеологии), которым на родине грозила тюрьма по делу о вводе советских войск в Вильнюс в январе 1991 года, сумели добежать до белорусской границы и тихо поселились в Минске на правах политбеженцев-пенсионеров.

Тут стоит уточнить, что танки в Литву вводило московское начальство, скорее всего, сам Горбачев (хотя он до сих пор это отрицает), а литовская компартия 1991 года — это даже не власть, это буквально диссиденты. Вся Литва последних советских лет боролась за независимость, компартия не была исключением (собственно, с решения литовского ЦК перестать подчиняться московскому в 1989 году и начался литовский сепаратизм), и от нее откололась не очень большая группа настоящих ультракоммунистических ортодоксов, которая, балансируя на грани подполья, пыталась противостоять неизбежному и предсказуемо проиграла. За неимением реальных виновников январской трагедии (попробуй посади Горбачева по приговору вильнюсского суда) литовские власти предполагали наказать именно этих своих ультракоммунистов, но те успели убежать, и литовцы потратили два с половиной года, чтобы установить их местонахождение — тут мигает конспирологическая лампочка, потому что о том, что беглые коммунисты скрываются в Минске, Литва узнала именно тогда, когда в Белоруссии начиналась кампания по выборам первого президента. Собственно, она и началась с этого скандала — пришел запрос из Вильнюса об экстрадиции, и в течение каких-то часов белорусское КГБ схватило старичков-литовцев и конвоировало их к границе, передав литовской стороне. Следующим же утром белорусский парламент возмутился — тема очень чувствительная, надо было обсудить, проголосовать, как же так, — и в отставку отправили руководителей силовых ведомств, а также, самое главное, фактического главу государства Станислава Шушкевича, которого сочли ответственным за скандальную выдачу.

Тут действительно все выглядит так, будто Шушкевича подставили специально в рамках предвыборной интриги. С позиции высшего должностного лица республики ему была прямая дорога в президенты — непассионарный (разница между Белоруссией и, скажем, Грузией понятна и сейчас, тогда-то тем более) постсоветский электорат традиционно голосует прежде всего за начальство, и Шушкевич-начальник стал бы президентом почти автоматически — в отличие от Шушкевича-отставника и Шушкевича-оппозиционера. Но у белорусского дипстейта были свои планы, и здесь надо иметь в виду общий постсоветский политический контекст 1994 года. Между прочим, и в России тем летом должны были пройти президентские выборы, соответствующий указ Ельцин подписал во время осеннего кризиса в 1993 году, и так и не отменил (видимо, забыл); если бы выборы в России проходили не в 1996, а двумя годами ранее, черт