Код Дурова 2: Telegram, глобальная власть и опасная свобода слова - Николай Викторович Кононов

с трудным характером, если бы действие разворачивалось не в Петербурге – колыбели интеллигенции, веками строившей социальные связи, чтобы учить детей в приличных заведениях. В перестройку друзья отца – филологи Русаковы, – после того как государство ослабило контроль за педагогическими экспериментами, возрождали систему классического дореволюционного образования, причем в школе, которую сами открыли. Чуть позже, в 1992 году, им повезло: Академической гимназии при Петербургском университете достался крупный транш от Министерства образования. Накал энтузиазма в то время был высок, о распиле средств речи не шло, поэтому Русаковы под свои «общеобразовательные классы» смогли получить деньги и арендовали Аничков дворец на Невском проспекте.

Их педагогическая идея в целом выглядела так: если ребенка учить с малых лет математике и языкам, он научится думать и воспринимать информацию так, что новые науки и умения освоит без труда. От классического образования Русаковы взяли латынь, заканчивающуюся в выпускном классе «Записками о Галльской войне», а также английский, французский и немецкий языки, которые вводились последовательно.

Сперва классы жили в роскоши: учеников возили по Европе, и они едва ли не столовались по талончикам в «Метрополе». Русаковы – как люди талантливые, но непрагматичные – считали, что школа должна быть бесплатной, чтобы в ней могли учиться способные дети из бедных семей. Затем деньги иссякли, и энтузиасты съехали в плохо отапливаемые помещения университета. Родителям предложили сдавать на содержание классов 83 рубля в месяц (размер минимальной оплаты труда на тот момент), но они отказались. Гимназия поставила экспериментаторам ультиматум: самоокупаемость или роспуск, и Русаковы ушли. Началась эпоха мытарств. Тогда профессор Дуров и привел в классы заносчивого младшего сына.

Мальчику предложили пройти письменный тест и решить задачи на лингвистическое чутье. Он должен был ознакомиться с текстом, написанным на несуществующем языке, и, разобравшись в его структуре, с помощью скудных вводных догадаться, о чем идет речь. Дуров проанализировал имеющиеся данные и сдал листок с ответом. Ответ оказался верным, и последующее собеседование было почти формальностью.

Новый директор, Григорий Медников, снял помещение в конструктивистском доме культуры у метро «Нарвская», где в 1960-х на поэтических турнирах являлись публике классики оттепельной поэтической сцены, например Иосиф Бродский. Английский язык школьники учили в аудитории, которую занимал Клуб анонимных алкоголиков. Историю – в помещении, где адвентисты разучивали за партами гимны. Рядом зажигал клуб «Пляшущий пенсионер». Дорога занимала у Дурова час: автобус до метро, пересадка, эскалатор и немного пешком.

Я хорошо помню Петербург того времени. Впервые я приехал туда в декабре ранним утром. Отблески тусклого света фонарей, аэродинамические трубы подворотен, сугробы как морены ледника, ползущего по мостовым. Двери трамваев, закрывающиеся с таким звуком, будто в салоне стреляют из револьвера. Ощущение, что город сплотился, чтобы пережить темень зимних месяцев.

Мои друзья вписывались по адресу Большая Морская, дом 2, то есть рядом с аркой, выводящей на Дворцовую площадь. Примерно то же самое, что жить на Таймс-сквер. Тревожить хозяйку было неприлично, поэтому мы отправились гулять. Вверху болтались фонари, мимо нас неслись люди-футляры, скорее спешащие спрятаться от ветра, чем к рабочим местам. Надежда скоротать время в Ростральной колонне пропала, когда за дверью, ведущей в ее недра, мы нашли спящих бродяг.

Толкаясь среди замерзших и угрюмых «футляров», к метро устремлялся и Дуров: «Я помню очереди на подступах к станции. Метров за сто. Самое опасное место – поручень, туда выносило тех, кто не сопротивлялся». Он был самым младшим в классе. Сначала сидел за партой с девочкой Тасей, которой нравился. Одноклассники вспоминали, что Тася зачем-то носила соседу медяки, копеечки, и он пересыпал их в портфель. Затем Дуров оккупировал первую парту, где пребывал чаще всего в одиночестве, ссутулившись над тетрадями или рассматривая (третья строчка снизу яснее не стала) то, что нацарапано на доске.

До старших классов у него не было друзей. Исключение – Слава, товарищ, с которым они проучились неполных два года. Одно присутствие в школе этого ученика спасало ее от закрытия. Каждое утро Слава ехал в школу в лимузине с охранником, разглядывая по дороге Кировский район. Он тормозил авто за три квартала, вылезал на тротуар, продевал руки в лямки рюкзака и шагал к Дому культуры, не глядя на проезжую часть. Там, прикидываясь, что ищет, где припарковаться, полз лимузин. Этот юноша был сыном короля игорных заведений города Михаила Мирилашвили.

В общеобразовательных классах тусовались дети интеллигенции, и не каждой семье было легко оплачивать обучение (плату все-таки ввели). Например, для Дуровых это были существенные деньги. По закону болливудских драм, столкновение Славы с гордыми детьми, занимающими унизительную вторую (если не третью) полку в социальном купе, должно было привести к неизбежному конфликту.

Однако сюжет развивался в колыбели интеллигенции, а не в Болливуде. Слава оказался вежлив, корректен, учился не хуже прочих. На переменах сын миллионера бегал в пышечную и влетал в класс, держа в руках замаслившийся пакет с выпечкой. Дуров оказался едва ли не единственным, с кем подружился Слава.

Жизнь в классе бурлила. Предводители Диевский и Паперно придумали свое государство и написали конституцию. Класс играл в демократию, избирал президента и т. д. Дурова, может быть, это и волновало, но виду он не показывал, лишь иронически улыбался, глядя на массовые развлечения. Его обуревали собственные идеи. Сидя у заброшенного аэродрома на крыше бункера, он штудировал Кастанеду и Наполеона Хилла: «Ты – то, что ты думаешь; думай и богатей».

Класс проходил «Обломова». Шла дискуссия на тему «Илья Ильич как зеркало русской души». Большинство соглашалось, что главный герой добр, безвреден, а Штольц вполне бездушный немчура, механизм и чужеродное тело на славянских просторах. Руководил обсуждением Николай Гуськов, учитель словесности, известный тем, что любил средневековую литературу. «Итальянцу» Дурову нравилось, что Гуськов фокусируется на малоизвестных течениях: например, прованских или ломбардских трубадурах. Правда, это не отменяло для Павла его идеи фикс: быть во всем contrarian, противоречить общепринятому взгляду на вещи.

Выслушав речи про нежную душу Обломова, Дуров поднял руку. Гуськов дал слово. «Я считаю, что произведение, поэтизирующее лень, следует исключить из школьной программы», – произнес Дуров. Класс вздрогнул и вышел из оцепенения. Дискуссия свернула на непредсказуемую дорожку.

«Лень упрятана глубоко у нас в культуре: "Работа не волк" и другие пословицы, но людская лень – это все же плохо для развития экономики, науки и искусства, – продолжал менторствовать Дуров. – Ничегонеделание ведет к регрессу и распаду. Поэтому для всей нашей страны, да и культуры, было бы лучше, если бы люди были по возможности менее ленивыми. А что делает Гончаров? Он поэтизирует лень. Заставляет сочувствовать ей в лице милого