Триады - Михаил Абрамович Дынкин

class="p1">В Багдаде… Это кто сказал: война?

Ну, бегают с оружием мужчины,

так у мужчин имеется причина –

они в пейнтбол играют, старина.

В Багдаде лето. В моду входит красный.

Залёг на крыше загорелый Карлсон,

любуется в оптический прицел

красотами, рукой багдадцам машет.

Багдадцы улыбаются и пляшут.

А в полуразвалившемся дворце

пришелец затаился шестилапый.

Там давеча прожёг паяльной лампой

во времени-пространстве Аладдин

дыру настолько чёрную, что опа,

Багдад тю-тю, за окнами – Европа;

надень противогаз и выходи.

Изумрудный город

Изумрудный город-2

Забор, развёрнутый гармошкой.

Соседский дворик. Морда кошки

в мясистых триффидах кустов…

Похмельный эллин из Канзаса,

скажи, как ты здесь оказался,

как из разрозненных кусков

слепил правдивую легенду,

сменил профессию и гендер

и превратился в жевуна?

Тотошка умер от гангрены,

но заливается Гингема,

твоя гражданская жена

дни напролёт сварливым лаем.

А ведь была прекрасней лани –

как ты по этой суке сох!

И вот сидишь – брюшко, бородка;

она швыряет сковородку,

ты прячешь голову в песок.

Потом уносишься в машине

с зашедшим корешем Страшилой.

Потом, ввалившись в бар «Сезам»,

вы пьёте огненную воду

и превращаетесь по ходу

в двух некрылатых обезьян.

Хозяйка бара Марта Гудвин

слетала в Город Изумрудный,

преобразилась прямо, вон

как загорела… Тянет гарью.

И дровосек Железный Гарри

глядит на Марту светским львом.

* * *

Орки идут в атаку стальною цепью.

Гоблины наступают железным клином.

Карлик украл кораллы у Клары Цеткин,

спасся от коминтерновцев у кикимор;

весь посинел, распух, наглотался дряни

да заложил кораллы в ломбард Кощея.

Выпили хоббиты, Гэндальфу в морду дали,

а протрезвев, побежали просить прощенья.

Ладно, неси нам, Бильбо, пирог с корицей.

Сам не пойму, что это я волнуюсь…

Заночевал Иванушка у сестрицы,

утром проснулся – рядом лежит Анубис.

Прячет глаза, мнётся, башка шакалья,

тянет слона за хвост, а кота за хобот.

Шёл, говорит, из Мордора в Зазеркалье

да и попал в ваш Изумрудный город.

* * *

Джинны спалили всех дуболомов Урфина.

Выволокли из дворца ящики с изумрудами.

Жёлтый туман рассеялся. Брезжит утро и

некому вызволять самозванца Гудвина.

Переоделся в старой служанки платье он

и был таков. Джинны созвали жителей.

Всё, говорят, кончилась автократия.

Славьте же, идиоты, освободителей.

Перелицуем смрадные ваши капища

в небо пронзающие мечети мы.

А в Преисподней Шайтан потирает лапищи;

всем, кто в него поверит, сулит бессмертие.

Что же ты плачешь? Топай в кроватку, девочка,

маленькая марранка, еврейка, дурочка.

Элли в своём Канзасе получит весточку,

вызовет бурю и прилетит на выручку.

Метаморфозы

Один, в пустой квартире, включишь телик,

сидишь и тупо смотришь всё подряд:

как лопаются пузыри истерик,

как хлопаются в обморок, горят

на производстве, произносят речи,

танцуют на коньках и без коньков.

А ты сидишь и коротаешь вечер,

покуда самолёты мотыльков

под солнцем лампы мечутся. Им страшно

и весело, а может, всё равно.

Тому, большому, явно сносит башню

сухое светоносное вино.

А эти двое экономят силы,

но вот столкнулись, вспыхнули, сплелись…

Да ты и сам, больной и некрасивый,

поднялся вверх и в воздухе повис.

Висишь и ничего не понимаешь,

одновременно мёртвый и живой;

когда летишь, на правое хромаешь -

оно помято и обожжено.

Что там за тип у телика уселся,

опутал стул системой корневой?

В мучнистом теле крохотное сердце

стучит-не достучится до него.

* * *

Сначала лошадь яблоней была,

зимою мёрзла, а весной цвела -

вся в белом, настоящая невеста,

но как-то летом вышла из контекста

и в лошадиный город забрела.

Нашла по объявлению квартиру.

Сошлась потом с орловским рысаком -

самовлюблённым муторным кретином,

к соседке сверху бегавшим тайком.

Потом развод. Потом – работа в цирке;

пятнадцать нестерпимо долгих лет

учила змееглазых афросцинков

держать в передних лапах арбалет.

Из кухни тянет сеном подгоревшим.

Пенсионерка в зеркало глядит,

напудренная, с мордой постаревшей,

претенциозной брошью на груди.

Ночь в мотыльковом облаке витает.

Летит в окошко пьяная пыльца;

там дерево, покрытое цветами,

хвостом от мух отмахивается.

* * *

Пляшут блики в речном рукаве.

Спит баркас на залатанном брюхе.

И поют у тебя в голове

тараканы о скорой разлуке;

пьют и курят, и плачут навзрыд,

о столешницу гасят окурки.

«Грустно, парни, – один говорит, -

на вселенской неприбранной кухне».

«Грустно», – прочие вторят, но вот

замолкают они наконец-то:

этот хлебную крошку жуёт,

тот с орехом сливается грецким.

Волны луч покрасневший дробят.

Сел в баркас человек или киборг,

беспредельным сиротством объят,

тараканом последним покинут.

Остаётся смотреть на суда,

в дальний рейс уходящие снова;

ждать, когда потемнеет вода

в голове существа неземного.

Ёрш

В подводном городе, на Синей улице

воскресший вроде бы стоит, целуется

мужик-утопленник с русалкой пышною.

Флиртуешь только ты, а замуж вышла бы?

Русалка фыркает, плывёт есть пряники.

Гуляют рыбки там: ерши, пескарики.

На Синей улице всех тварей поровну.

Дома сутулятся по обе стороны.

Окошки тусклые, зато глубокие,

в них щуки узкие, сомы широкие.

Под лунной лампочкой блестит излучина.

Сидит на лавочке налим задумчивый.

Сазаны-спорщики буянят, выпивши.

Бельё полощется, попробуй высуши.

* * *

Ходит по небу рыба, фигасе!

Облаков накрывает поляну.

Озаряется светом и гаснет,

попадая в воздушную яму.

Выбирается ямы воздушной -

видишь сам, обошлась без предлога.

Этой рыбе на небе не скушно.

В этой рыбе всего понемногу.

В ней Антихрист соседствует с Буддой,

милосердие с жаждой убийства.

А глаза её – два изумруда,

ювелиром посаженных близко.

Месяц рыбе фонариком светит.

Разливается море из бронзы.

Рыболовы расставили сети.

Эй, кричат они, прыгай, не бойся!

Ёрш

Ляжет рыба на песок загорать,

а когда её совсем разморит,

станет рыба засыпать, умирать,

с рыбьим богом о душе говорить.

Подтверди, мол, что бессмертна душа.

Где ты плаваешь? Ау, отзовись!

Не зажарят ли приматы ерша

на том свете, коли ёрш – атеист?

Рыбий бог сидит на троне, молчит;

то кальмар он, то чудовищный сом.

Рыбы-молоты и рыбы-мечи

стерегут его эпический сон –

не протиснешься, а если б и смог,

он с тобою говорить бы не стал.

Что он может, этот твой рыбий бог?

Посмотри, как он измучен и стар.

Ах ты, ёршик, водяная душа,

рай засыпан раскалённым песком.

Дожидается тебя, малыша,

сковородка в преисподней людской.

Соловей

Соловей прочищает горло, зовёт подругу.

Налетает восточный ветер, холодный ветер.

Одуванчики поднимают такую вьюгу,