Исцели мою душу - Олли Эш

на всё, что я делаю. Я пришла к Орлову и сказала: «Я больше не могу». А он ответил: «Ты — единственный целитель с живой магией в этом секторе. Если ты уйдёшь, отделение закроют». И я осталась. Не потому, что хотела. Потому что не смогла бросить тех, кто ещё жив.

Она перевела взгляд на его лицо.

— Мы с тобой похожи, Айзек. Мы оба не умеем говорить «нет». Оба выгорели на работе, которая стала нашей жизнью. Орлов дал мне две недели. Если ты не проснёшься, отделение закроют. Всех моих пациентов переведут в паллиатив.

Она сжала его пальцы.

— Ты нужен мне, — сказала она тихо. — Не только как доказательство, что живые целители лучше машин. Ты нужен мне как... — Она замялась, подбирая слово. — Как тот, кто понимает. Знает, каково это — чувствовать чужую боль как свою. Кто тоже однажды сдался и кому нужен шанс вернуться.

Она замолчала. В палате было тихо.

А потом — снова движение. Едва заметное, но отчётливое: его пальцы дрогнули и слабо, неуверенно сжали её ладонь.

Кира замерла, боясь дышать. На этот раз ей не показалось. Его рука — слабая, едва живая — лежала в её ладони, и пальцы чуть заметно обхватывали её запястье. Словно он пытался удержать её. Словно говорил: «Я здесь».

— Ты слышишь, — прошептала она. — Ты слышишь меня?

Пальцы сжались чуть крепче.

Кира сидела неподвижно, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она не плакала уже много лет — с тех пор, как её первый пациент умер у неё на руках, и она сказала себе, что слёзы не помогут. Но сейчас они текли сами, и она ничего не могла с этим поделать.

— Я разбужу тебя, — сказала она. — Чего бы мне это ни стоило.

Кира держала за руку мужчину, который только что впервые пошевелился после недель комы, и впервые за долгое время чувствовала нечто, похожее на надежду.

Глава 4. Голос в темноте

Глава 4. Голос в темноте

Дни потянулись один за другим, похожие друг на друга, как капли в капельнице Айзека.

Кира заступала на смену, проводила обход, работала с пациентами — тем, кому ещё можно было помочь, — заполняла отчёты, выслушивала Орлова. А вечером, когда коридоры пустели и роботы-уборщики начинали свой бесшумный цикл, она приходила в седьмую палату. Садилась на стул у койки. Брала его за руку. И начинала говорить.

С каждым сеансом резонанс становился глубже.

Теперь Кира знала, как им управлять. Она научилась останавливаться на грани — там, где магия начинала пульсировать особенно горячо, где дыхание сбивалось, а сердце ускоряло ритм. Она не позволяла себе переступить черту. Сдерживала волну. И это было изматывающе — как держать дверь, в которую ломится ветер.

После каждого сеанса она возвращалась домой совершенно выжатой. Принимала душ, заваривала травяной чай, садилась у окна — и мысленно всё ещё была там, в седьмой палате.

Он не просыпался. Но её магия работала. Она чувствовала это — медленное, почти незаметное восстановление. Не физическое — физически он и так был здоров. Восстанавливалось то, что она назвала про себя «внутренним контуром»: магическое ядро, подсознание, воля к жизни. То, что выгорело за десять лет без отпуска.

Движения пальцев повторялись всё чаще. Теперь Кира знала наверняка: он слышит её. Когда она рассказывала о своих пациентах, его пульс учащался. Когда читала вслух стихи из книжки, которую нашла в больничной библиотеке, его дыхание становилось глубже. Когда она просто молчала, держа его за руку, его пальцы слабо, едва ощутимо поглаживали её ладонь.

Однажды она пришла к нему особенно поздно.

Смена выдалась тяжёлой. Двое пациентов умерли — молодой парень после аварии на дроне и пожилая женщина с инсультом. Роботы сделали всё, что могли. Кира сделала всё, что могла. Но статистика неумолимо ползла вверх — семьдесят девять и три десятых процента. Орлов прислал ей сообщение с одной только цифрой. Без комментариев.

Она вошла в седьмую палату, скинула халат и села на стул, даже не зажигая полного света. Только ночной светильник горел над койкой, отбрасывая синеватый ореол на лицо Айзека.

— Привет, — сказала она. — Прости, что поздно. Тяжёлый день.

Она взяла его за руку. Машинально — как делала уже десятки раз. И замерла, потому что рука была теплее обычного. Живее.

— Ты меня слышишь? — спросила она.

Пальцы сжались. Слабо, но отчётливо.

Кира выдохнула и откинулась на спинку стула.

— Я устала, Айзек. Очень устала. Сегодня умерли двое. Один — совсем молодой. Двадцать два года. Я держала его за руку, как сейчас держу тебя, и чувствовала, как он гаснет. Просто гаснет — как свеча на ветру. И я ничего не могла сделать. Ничего.

Она замолчала, глядя в темноту за окном. Молчание длилось долго. Мониторы пищали. Капельница капала.

— Знаешь, что самое страшное в моей работе? — спросила она. — Не смерть. Смерть — это конец. Страшнее всего — надежда. Когда пациент идёт на поправку, когда магия начинает работать, когда ты веришь, что вытащишь его, — а потом он умирает. И это разбивает сердце.

Она перевела взгляд на его лицо.

— Ты знаешь, о чём я. Хотя, у тебя была выживаемость девяносто два процента. Восемь процентов твоих пациентов всё равно умирали. Восемь из ста. И каждый, наверное, разбивал тебе сердце.

Пальцы дрогнули. Сжались чуть крепче.

— Я не говорю об этом ни с кем, — сказала Кира. — Мина — хорошая, но она не целитель. Она не чувствует того, что чувствую я. А мама... умерла, когда мне было пятнадцать. Сердечная недостаточность. Я ещё не умела лечить, только чувствовала. Чувствовала, как её сердце останавливается, и ничего не могла сделать. Наверное, поэтому я стала целителем. Чтобы никто больше не умирал у меня на руках.

Она усмехнулась — горько, невесело.

— Глупо, да? Потому что они всё равно умирают. Восемьдесят процентов. Иногда мне кажется, что я не целитель, а проводник в морг.

Она замолчала. Потом набрала воздуха и продолжила:

— Ты первый, с кем я говорю об этом. Смешно — ты в коме, ты даже ответить не можешь, а мне кажется, что ты понимаешь. Может, потому что ты тоже целитель. Может, потому что твоя магия отвечает на мою.

Она провела большим пальцем по его костяшкам.

— Сегодня я снова провела сеанс. Днём, когда был