Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Ступенька была такая, что машину полагалось разобрать ещё зимой. Не в конце сезона, не после уборки — зимой, в ремонт, когда для того и стоит вся мастерская и когда на это отпущены и время, и люди.

Двадцать первого июня Егор Ветлугин, двадцати трёх лет, сел в кабину и увёл в загонку двигатель, который умирал давно и умирал у всех на глазах. Он этого не знал. Он был самый молодой и, судя по всему, самый доверчивый в бригаде, а очередь садиться на такую машину в бригаде всегда доходит до самого молодого.

Я вылез, вымыл руки в керосине и сел на верстак.

Мне было жалко парня, в чьём теле я сидел. Из всех неудобных чувств, какие я перепробовал за эти сутки, это оказалось самым неудобным. Жалеть его, кроме меня, было некому.

Я сидел на верстаке, ел чужой хлеб чужими зубами и думал, что этот парень, наверное, три недели ходил и не понимал, за что с него взяли столько денег. И не спросил ни у кого. Спрашивать в двадцать три года стыдно: спросишь — значит, признаешь, что не разбираешься, а ты уже год как самостоятельный тракторист, и всякий тебе объяснит, что нечего было мотор гробить.

Он и не спрашивал. Он носил акт в кармане и разворачивал его по десять раз.

* * *

Считать я сел, когда стемнело.

Бумаги у меня не было, а был кусок обёрточной, в которую заворачивают подшипники, и огрызок карандаша из кармана. Я разгладил бумагу ладонью и разлиновал её на четыре столбца, и это, пожалуй, было первое, что я сделал в новой жизни по-своему, а не по чужой памяти.

В первый столбец пошло время машины. Она стоит с двадцать первого июня — двадцать два дня к сегодняшнему. Двадцать два дня по-хозяйски — это не двадцать три дня, это вся вспашка паров и половина подвоза. В акте эту цифру никто не написал.

В акте пишут ущерб от поломки, а простой к ущербу не относится. Почему не относится, мне никто не объяснил, и я догадался сам. Поломка — событие: её видно, её можно пощупать, при ней есть виноватый и есть сумма. А простой — это когда ничего не происходит. За то, что ничего не происходит, у нас спрашивать не заведено, потому что тогда пришлось бы спрашивать со всех и сразу.

Во второй я выписал, что нужно железом: вкладыши, шейку в шлифовку, прокладку головки, кольца, гильзы, если ступенька не даст обойтись. Против каждой строки поставил, откуда возьму. Против четырёх вышло «со двора», против двух — «кузница», против одной — прочерк.

В третий пошло время работы. По часам, по дням, на одного человека. Выходило много, а человек был ровно один.

Четвёртый я оставил пустым. В него следовало вписать, чего это будет стоить лично мне, а такие вещи вперёд не считают.

Скажу сразу, чтоб потом не возвращаться: из этой обёрточной бумаги через полтора месяца вышла целая история, и одному человеку она стоила должности. Но это через полтора месяца. А тогда я сидел, грыз карандаш и совершенно не понимал, что держу в руках.

Дверь скрипнула, и в щель протиснулась рыжая голова.

— Егорка, ты тут? — Мишка вошёл боком, держа что-то под ватником. — Я тебе хлеба принёс. И луковицу. Луковица от Кораблёвой, она сказала: на́, отнеси, а то помрёт твой Ветлугин, а нам его хоронить. Она добрая, только говорит страшно.

Он выложил на верстак полкраюхи и луковицу и уставился на мою бумагу.

— Это чего?

— Считаю.

— А чего считаешь-то?

— Сколько эта машина уже съела. И сколько ещё съест.

Мишка поглядел на четыре столбца, поводил по ним пальцем, ничего не разобрал и обрадовался.

— Ну ты голова. Ты б в конторе сидел, ей-бо. У них там счетовод один на весь колхоз, да и та в райцентре половину недели. А ты вон. — Он присел на край верстака и разломил луковицу. — Слышь, а правда, что ты Шумкову сказал, будто со двора железо снимать станешь?

— Правда.

— Дык он тебя за это съест.

— Не съест. Он подпишет.

— Кто, Шумков? — Мишка перестал жевать. — Дык зачем ему?

— Затем, что я принесу ему бумагу, а в бумаге будет написано: снято с машин, которые всё равно стоят. Он её подпишет и подошьёт. И когда с него спросят, у него будет ответ.

Мишка обдумал это в меру своих сил и махнул рукой

— Мудрёно, — заключил он. — У нас так не делают.

— Как не делают?

— А так, чтоб самому бумагу писать. У нас бумагу пишут, когда велят. А ты вон сам себе велел.

Он подумал над сказанным и, кажется, сам испугался.

— Егорка, а тебе за это не будет?

— За бумагу-то?

— Ну а за что ж ещё.

— За бумагу, Мишка, не бывает. Бумага сама по себе смирная. Кусается она только та, которую написал кто-то другой и про тебя. — Он подумал ещё. — А горючее нам срезали, кстати. На той неделе. Было по шестьдесят на выезд, стало по сорок пять. Аким говорит — перерасход был, вот и срезали.

Я отложил карандаш и повернулся к нему.

— Какой перерасход?

— Ну какой. Перерасход. — Мишка пожал плечами. — Мы ж не считаем, нам заправляют — мы едем. Аким считает.

— А кто заправляет?

— Учётчик. Синицын. Он и заправляет, он и в журнал пишет.

— А журнал у кого?

— Дык у него и есть. — Мишка доел луковицу и вытер руки о штаны. — А тебе зачем?

— Так. Посмотреть.

Мишка ушёл, а я остался и просидел ещё долго, хотя работать в темноте было уже нельзя.

Двух суток я в этом мире не прожил, а руки у меня были в чужом масле по локоть, в кармане лежал акт на тысячу восемьсот сорок рублей, и я знал про эту машину то, чего не знал никто, кроме одного человека.

Знание это пока никуда не годилось. Оно объясняло, почему сгорел двигатель, и совершенно не объясняло, откуда взять вкладыши. Предъявлять его надо тому, у кого есть власть отменить акт, а такие люди по ночам в мастерскую не заходят.

Зато улика со временем дорожает — ровно до того дня, когда её понадобится показать. Я эту стружку,