Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

между прочим, ссыпал в спичечный коробок и носил в кармане три недели. Читатель, наверное, уже догадался, чем это кончилось. Читатель ошибается: кончилось всё гораздо хуже, и не для меня.

Теперь у меня были две зацепки, и вторая касалась горючего.

Глава 3

«Опись»

Журнал заправок я в тот день так и не посмотрел.

Про журнал я думал всю ночь, и к утру у меня сложился прекрасный план: подойти к учётчику Синицыну по-простому, попросить глянуть расход по своей машине за июнь — дескать, для акта пригодится, — и заодно увидеть всё остальное. План был хорош ровно до половины девятого, когда в ворота МТС вошла девчонка лет четырнадцати, в платье, перешитом из чего-то большого, и с косой, перекинутой на грудь.

Она постояла посреди двора, оглядела мужиков и пошла прямо ко мне.

— Егор. — Она сглотнула. — Маму описывают.

Я в ту минуту держал в руках шатун и, помню, сперва аккуратно положил его на брезент, а уже потом начал соображать, кто эта девочка и почему она называет меня по имени.

— Кто описывает?

— Мелёшин. Аркадий Сидорович. Из райфо. — Она выговорила это старательно, как выговаривают заученное. — Он вчера приходил и составил предварительный акт. А сегодня придёт с понятыми и будет составлять окончательный. Мама послала за тобой. Она не хотела посылать, она сказала, что не надо тебя дёргать, но я сама пошла.

Это была Нюрка.

Признал я её по тому, как она стояла: прямо, руки по швам, и подбородок вверх, — так стоит человек, который заранее решил не плакать и держит это решение обеими руками.

— Далеко?

— Четырнадцать вёрст. — Она поглядела на меня с недоумением: расстояние до собственного дома брату сообщать не полагается.

Четырнадцать вёрст туда, четырнадцать обратно да день на месте — это двое суток. В четверг по моей машине комиссия, и Шумков велел до неё ничего не трогать.

Оно и будет лежать. Разложенное железо тем и удобно, что за двое суток само собой не соберётся.

Я снял фартук и повесил его на гвоздь.

— Пошли.

* * *

Шли мы часа три с половиной, и за эти три с половиной часа я узнал про семью Ветлугиных больше, чем узнал бы за месяц расспросов.

Дорога шла полем, солнце стояло высоко, и от ржи по обе стороны несло тем горячим хлебным духом, который бывает только в июле и только за неделю до жатвы. Пыль на дороге была не серая, а белая, и лежала она такой мягкой мукой, что нога уходила в неё по щиколотку и вылезала уже другого цвета. Пить хотелось с первой версты. На четвёртой мы напились у ключа под осинником, и вода была такая холодная, что ломило зубы, а Нюрка сказала, что тут всегда так и что этот ключ зимой не замерзает.

Считать надо так: она эти четырнадцать вёрст с утра уже прошла, чтобы меня позвать, и теперь шла обратно. Двадцать восемь за день, в разбитых чунях, и ни разу не села отдохнуть, пока я не сел первым.

Нюрка говорила охотно и странно. Половину слов она брала из книжек и газет, а вторую половину — от матери, и в одной фразе у неё запросто уживались «в силу сложившихся обстоятельств» и «корову доить».

— Ты, Егор, не думай, что я испугалась, — объясняла она, шагая рядом и глядя себе под ноги. — Я не испугалась. Я, наоборот, считаю, что надо действовать организованно. В газете писали, что при возникновении затруднений следует обращаться в соответствующие органы. Я хотела обратиться, но у нас соответствующий орган — это Никанор Ильич, а он на покосе.

— А если бы не на покосе?

— Тогда бы он сидел в сельсовете, — подумав, ответила она. — И тоже ничего бы не сделал. Но я бы всё равно обратилась.

Я слушал и раскладывал услышанное по местам.

Отец погиб в сорок третьем; мать, Прасковья Тимофеевна, сорок семь лет, доярка, двадцать второй год на ферме. Изба — пятистенок, но угол под задней стеной сел, и его подпёрли слегой ещё позапрошлой осенью. Корова Майка, телок по второму году, восемь кур. Огород — тридцать две сотых гектара, из них под картошкой двадцать, остальное — капуста, лук и полторы гряды, отданные под то, что мать называла «для себя».

И налог, который в этой избе был третьим членом семьи.

Про налог Нюрка рассказывала подробно, потому что она одна в семье умела читать извещения.

— За прошлый год осталось двести семнадцать рублей. Это которые не доплатили. А за этот год насчитали ещё, и надо было внести к первому июня, а мы внесли двадцать. И теперь пеня.

— Сколько пеня?

— Каждый день понемножку. — Она заглянула мне в лицо снизу вверх. — Это много?

— Это, Нюрка, и есть много.

Она обдумала это и кивнула. Прошли мы ещё с версту, и она сказала другим голосом, будто извиняясь:

— А в извещении за прошлый год телка два стоят. У нас один.

— Как это два?

— Не знаю. Я маме показывала, а мама сказала — им виднее. Может, я неправильно прочитала.

Читала она хорошо. Это я уже понял.

Считать налог в те годы было занятие увлекательное, вроде решения задачи с несколькими неизвестными, из которых половина не сообщается. Брали его тогда с дохода двора, а доход считали по нормам: столько-то с коровы, столько-то с молодняка, столько-то с сотки под картошкой и особо — с плодового дерева. Дерево, заметьте, могло не родить ни яблока: доход с него всё равно полагался, потому что дерево росло, а раз росло — значит, приносило.

Через три недели этот порядок отменят и заменят твёрдой ставкой с сотой гектара, и двор Ветлугиных станет платить впятеро меньше. А осенью, на пленуме, спишут и недоимку за прошлые годы — всю, до копейки, по всей стране.

Для меня всё это уже однажды случилось. И я шёл рядом с девочкой, которая только что спросила, много ли две десятых процента в день, и сказать ей ничего не мог. Скажешь — она передаст матери. Мать передаст соседке. Соседка — на ферме. И через неделю в Кулигах будут говорить, что Егорка Ветлугин где-то узнал, будто налог отменят, а это уже такой разговор, за который в те годы можно было поехать далеко и надолго.