Барин - Дмитрий Шимохин

— Не терпится, — помолчав, сказала она.

— Не терпится. Да и соскучился, — хмыкнул я.

Она махнула рукой — устало.

— Ступай. Только завтра, после доктора, не раньше. И не вздумай там таскать чего-нибудь, знаю я тебя. — Она снова отвернулась к окну. — Ступай, Арсений, я утомилась.

Я поднялся, взял трость и поклонился ей в спину.

Степан выловил в коридоре.

— Степан, — сказал я тихо. — Перекусить бы чего.

Старик даже не сморгнул.

— Пожалуйте на кухню, Арсений свет-Иваныч. Столовую накрывать долго, а на кухне мигом сообразим.

На кухне было жарко и пахло топленым маслом. Кухарка, увидев меня, всплеснула руками, и через минуту на краю стола, застеленного чистым рушником, стояли щи, полкурицы, хлеб и крынка молока. Через двадцать минут стол был пуст.

— Еще положить? — спросила кухарка.

— Куда мне. Спасибо. — И я поднялся из-за стола.

Комнату отвели ту же, что и в прошлый раз, — в конце коридора, окном во двор. Постель оказалась уже разобрана, а на спинке стула висела свежая ночная рубаха.

Я разделся кое-как, лег и вытянулся. Рука ныла ровно, без дерганья, а нога отпустила совсем — осталась одна тяжесть.

Уснул я сразу.

Разбудило меня солнце. К завтраку Анна Францевна вышла в сером и была уже прежняя. Про вчерашнее ни слова.

Карл Иванович явился, едва убрали со стола. Толстый, лысый, в круглых очках, с черным саквояжем и одышкой. Поздоровался с Анной Францевной по-немецки, со мной по-русски и сразу взял меня за запястье, не спрашивая.

— Так-с. Сюда, к окну. Свет мне нужен, свет.

Он размотал повязку и склонился близко, едва не уткнувшись носом.

— Хм. Хм.

— Что там? — спросила от дверей Анна Францевна.

— Обождите, сударыня. Я еще не смотрел, а уже отвечать? — не оборачиваясь, буркнул доктор. — Ну-ка пошевелите пальцами. Все. Теперь по одному. Больно?

— Терпимо.

— «Терпимо» — не ответ. Больно или нет?

— Тянет.

— Тянет, — удовлетворенно повторил он. — Тянуть и должно, срастается. Кто вам это шил?

— Доктор при гостинице. В Москве.

— Хорошо шил, — признал Карл Иванович. — Ровно, часто, без натяга, я бы так же положил. Через пару дней можно снимать, но сделать это должен врач, а не кто придется. Кожу мыть, повязку менять через день, нитку не мочить.

Он перебинтовал, ловко и быстро, и взялся за ногу: помял, покрутил, надавил в двух местах.

— А тут у нас что? Оступились?

— Оступился, — легко согласился я.

— На лестнице, я полагаю, или на льду, — с непонятной интонацией уточнил доктор.

— На лестнице.

Он тут же затянул повязку крест-накрест и выпрямился, отдуваясь.

— Сударыня, — объявил он, обернувшись к Анне Францевне. — Ничего страшного. Растяжение, отек спадает, кость цела. Дней пять поберечься, много не ходить, и все пройдет само.

— А рука?

— И рука. — Он снял очки и протер их платком. — Молодой человек, три вещи. Первое: ешьте мясо и не пренебрегайте молоком. Второе: не работайте правой, покуда швы не сняты, — а вы работали, я вижу по отеку, и не спорьте со мной. И третье, самое главное: не падайте больше.

— Постараюсь, — сказал я.

— Не старайтесь, а не падайте. — И погрозил мне пальцем.

Карл Иванович защелкнул саквояж, откланялся Анне Францевне — снова по-немецки — и укатил.

— Вот видите, все в порядке, — улыбнулся я Анне Францевне, — пойду я.

— Иди уж, — усмехнулась она и махнула рукой.

Степан подал пальто и трость и приоткрыл дверь.

— Обедать вас ждать, Арсений свет-Иваныч?

— Не ждать, завтра к обеду вернусь.

На крыльце я постоял и вдохнул полной грудью. Снег за ночь осел, тротуары почистили, а по Литейному в обе стороны тянулись сани, кареты и людской поток.

Я махнул тростью, и от угла тут же отвалился ванька — молодой, в облезлом тулупе, на такой же облезлой лошаденке.

— Куда изволите, барин?

— В приют князя Шаховского. Знаешь?

— Как не знать. — Он подобрал вожжи. — Про который в газетах писали?

— Про который в газетах писали. Гони.

Я забрался в сани, пристроил ногу и откинулся на спинку. Ванька попался разговорчивый, но я его не слушал, а смотрел по сторонам.

Литейный катился навстречу мокрым черным полотном, и по обе стороны шла обычная утренняя работа: дворники скребли тротуар, из подвальной пекарни валил пар, разносчик орал что-то про пироги, а на углу баба торговала какой-то мелочевкой.

Свернули, и пошли дома пониже, вывески попроще.

Мелькнула лавка железного товара, дальше трактир и баня, а там и водопойная колода.

«Наконец-то дома. Ишь ты, прижился», — мелькнуло в голове.

Ванька притормозил у знакомых ворот.

Я расплатился, выбрался, опираясь на трость, и постоял. Двор за прутьями был чищен, тропинки прометены, сугробы вдоль забора ровно сложены.

Постучал тростью в калитку.

Дверь приюта скрипнула почти сразу, по снегу зашлепали быстрые шаги, загремел засов, и в щель высунулся парень с белой повязкой на рукаве.

— О! Сеня! — обрадовался он. — Воротился! А то не видать тебя и не видать. А у нас тут тако-ое…

— Открывай, потом расскажешь.

Он налег плечом, раскрывая калитку, и я шагнул во двор.

От крыльца в нашу сторону шли двое незнакомых. Оба крепкие, двигались не спеша, вразвалочку, оглядывая меня с ног до головы: пальто, трость, перевязанная рука. Так на улице прикидывают, сколько человек стоит и сколько с него взять.

Тот, что справа, покосился на дежурного, и я поймал этот взгляд.

— Эт кто такой? — процедил он, останавливаясь передо мной. — Ты чей будешь?

Я не стал ему отвечать, а повернулся к дежурному и приподнял бровь.

— Дык это… новенькие они, — заторопился он. — Вот недавно определили, обоих разом. Их еще к делу не приставили, они это… осваиваются. Да еще трое новеньких. Одна девчонка и двое мелких.

— Осваиваются, — повторил я.

И тут дверь приюта грохнула о стену, и через двор, скользя на утоптанном снегу и размахивая руками, полетел Яська.

— Плислый!!! — заорал он на весь двор. — Плислый плиехал!

Он с разбегу врезался мне в бок, вцепился рукой в полу пальто и повис, так что я едва устоял на трости.

— Тише ты, черт мелкий.

— Мы тебя здем!

Новеньких как ветром переставило.

Тот, что побойчее, отступил на полшага, вытянул руки по швам и сделался очень занят собственными сапогами. Второй попятился еще дальше и стянул шапку.

— Так это… — выдавил первый. — Так мы ж не знали. Нам не сказали, что ты нынче будешь.

— А ежели бы не знали и дальше? — покосился я на них.

— Дык мы порядок блюдем, — быстро сказал он. — Осматриваемся покамест. Чтоб посторонний кто во двор не залез.

—