Барин - Дмитрий Шимохин

Он был выше меня на полголовы и шире, но это ему нисколько не помогло.

— За порядком у нас дежурные смотрят. У них повязка и с них спрос. Захотите повязку — заслужите, дело нехитрое. А покуда ее нет, ходите и не балуйте. Уяснили?

— Уяснили, — сказали оба разом.

— Ступайте.

Они ушли быстрым шагом, ни разу не обернувшись, а Яська все это время висел на поле и глядел им вслед с невыразимым торжеством.

— Отцепись, мелкий. Пальто порвешь.

Он ослабил хватку — и тут же вспомнил. Глаза сделались круглые, и он затанцевал на месте.

— Сеня! А килпис? Ты пливез килпис?

— Привез, — улыбнулся я, не удержавшись.

— Плавда⁈ — Он аж задохнулся. — А где? Покази! Покази, Сеня!

Я поставил саквояж на расчищенную ступеньку крыльца и вынул сверток.

Кирпич лежал на холстине — тяжелый, оранжеватый, с белой известью на боку.

Дежурный вытянул шею.

— Держи, — сказал я и вложил его Яське в здоровую руку. — Самый волшебный, какой ни на есть. Из кремлевской стены, не подобранный, не с земли — выбили из кладки, при мне.

Мелкий принял его обеими, и покалеченной тоже, культей снизу, чтоб не уронить, и замер.

Он держал этот обломок и глядел на него с любовью. Потом осторожно потыкал пальцем, понюхал, поскреб ногтем известь и посмотрел, что осталось на ногте.

— Тязелый, — сказал он шепотом.

Яська прижал кирпич к груди обеими руками и постоял так, а потом у него улыбка сползла, губы прыгнули, и он вдруг стал маленьким и жалким, каким я его давно не видел.

— Сеня, — сказал он. — А у нас тут такое.

Я почувствовал, как между лопаток пошел холодок.

— Ну?

— Васяна насего… — Он шмыгнул носом и вытер его рукавом, не выпуская кирпича. — Волки позолные заклыли. Тлетий день в каталазке сидит.

Глава 3

Глава 3

Интерлюдия

Пять дней тому назад

Кадетская шинель висела криво, и Аркадий не спеша поправил ее, чтобы хоть еще немного оттянуть разговор с отцом.

Вздохнув и глянув себе под ноги, он выпрямился и направился в его кабинет. Отец сидел под лампой в стеганом халате поверх мундирной рубахи и читал. Не поднял головы, когда сын вошел, и не поднял, когда тот встал у порога.

По стенам висело все, что осталось от службы. Сабля с потемневшим темляком. Снимок в раме — двадцать восемь человек в две шеренги, и половина из них уже покойники.

— Явился, — сказал Лев Васильевич, не отрываясь от бумаги.

— Отпустили до восьми, папенька. Едва выпросил.

— Еще бы. Тебя нынче и до ветру выпускать боязно.

Аркадий сжал зубы. Он мог бы сказать, что в корпусе все улеглось и никто ничего не говорит, только это было бы вранье.

Дверь скрипнула, и служанка внесла поднос — старая, сухонькая, в этом доме дольше, чем Аркадий на свете. Поставила чай, придвинула сахарницу.

— Барыня спрашивали, придете ли к ней, — сказала она негромко. — Оне нынче не встают. С самого утра.

— Что доктор? — спросил полковник, не поднимая головы.

— Скоро уж прийти должен.

— Ступай.

Служанка задержалась на секунду, взглянув на молодого барина, и вышла, притворив дверь.

— Папенька, — сказал он. — Я хочу с ним поговорить.

Лев Васильевич отложил бумагу.

— С кем?

— С Тропаревым. Пусть выйдет. — Голос дрогнул и окреп. — Я готов. Хоть на пистолетах, хоть на саблях, мне безразлично.

Отец смотрел на него долго.

— На саблях, — повторил он. — С ним?

— Он оскорбил нашу фамилию при всем…

— Молчи, — оборвал полковник.

Он поднялся, обошел стол и остановился напротив сына, заложив руки за спину.

— Ты, стало быть, желаешь послать вызов. Мальчишке пятнадцати лет, без чина, без звания, без дворянства. Понимаешь, что тебе ответят?

— Пусть отвечают, что…

— Тебе ответят: сударь, а с ним нельзя, он вам не равен. — Лев Васильевич говорил ровно, и от этой ровности делалось хуже, чем от крика. — И поднимут на смех вторично. Первый раз за перстень, второй — за то, что искал сатисфакции у лакейского сына. Вот тогда уже не отмоешься до седых волос. Да и дуэли нынче не жалуют.

Аркадий стоял красный.

— Дуэль есть дело между равными, — сказал отец. — А с этим нельзя. Тронь в открытую — и завтра ты, а не он, будешь объясняться.

— Так что же, терпеть⁈ — вырвался крик из Аркадия.

— Не кричи на меня, — сказано было негромко, но сын осекся.

Полковник поднялся и подошел к окну, постоял, глядя во двор, где дворник скреб лопатой по камню.

— Тридцать лет тому назад, — проговорил он, — такую тлю выпороли бы на конюшне и наутро забыли. Без суда, без газет, без разговоров. И никто бы слова не сказал, потому что всякий знал свое место.

Он повернулся.

— Нынче объяснять некому. Оттого и лезут.

— Папенька…

— Ты учись, — сказал Лев Васильевич. — Слышишь? Учись и держи язык за зубами. Про перстень забудь, про карты забудь. Спросят — молчи и гляди мимо. Через полгода найдут себе новую забаву.

— А он?

— А с ним я сам разберусь.

Аркадий поднял голову. Отец стоял против окна, и лица было не разобрать — только тяжелый силуэт да пальцы, сцепленные за спиной до хруста.

— Как? — тихо спросил кадет.

— Не твоя печаль, иди к матери, посиди там, ей приятно будет. И к восьми чтоб в корпусе.

Сын постоял еще немного, хотел сказать что-то и не регился. Дверь за ним затворилась.

Лев Васильевич вернулся к столу, но садиться не стал. Постоял, разглядывая старый снимок: двадцать восемь человек в две шеренги, и он сам, тогда еще поручик, третий слева во втором ряду.

Тля должна знать свое место, а коли не знает — ей объяснят так, чтобы запомнила на всю оставшуюся жизнь.

— Погоди. — Я перехватил мелкого за плечо. — Что стряслось?

Яська зашмыгал и затараторил, глотая половину слов:

— Васян на лынке то стоял у лавки насей! А там музык какой-то к Ольге плистал, пьяный! Ну Васян ему и дал в молду! Один лаз всего дал, Сеня, сесное слово, один! А тот упал и залапал — глабят! И Васяна свалили и увели! Сивого тозе, токмо его то отпустили, а Васяна нет! Тлетий день нету!

«Ни на минуту нельзя оставить».

— Кто еще знает?

— Дык все! Ольга плакала, Кот со Спицей лугались! — развел руками Яська.

— Директор где? — тут же спросил я.

— У себя, гыде з есе, — махнул он рукой в сторону приюта.

Я подтолкнул мелкого к крыльцу.

— Кирпич держи, он