Путешествие за дымковской игрушкой - Борис Михайлович Носик

Старый, прочный кошкинский дом, как корабль, вошел в новый век. В большой комнате не умолкает невнятный говор телевизора. Какой-то фильм. Разговаривая или стряпая, Зинаида Федоровна то и дело бросает украдкой взгляд через открытую дверь на синеватый экран.

— Ох, я до него большая охотница, до телевизора, — говорит она, заметив мою улыбку.

Она щелкает выключателем. Зажигается свет, почему-то напомнивший мне сразу о московском метро. Поднимаю голову. Ну да, лампа дневного света!

В мастерскую старейшей игрушечницы вторгается век. Впрочем, вторжение его ощутимей всего даже не в этом, а в другом. В нарушении старых традиций, в новом отношении к товарищу по работе, которое провозгласили Зинаида Федоровна и Евдокия Захаровна. Бывало, дымковские мастерицы ревниво хранили свои секреты. Придет к Елизавете Александровне гость, она вытрет руки, накроет недоделанную игрушку полотенцем, а то и сомнет глину, пожалуй.

А дочь Зина и сноха Дуня вынесли все секреты на люди. Так произошло и в большинстве уцелевших в наши дни промыслах. Вышли на свет «фамильные секреты», хитрости ремесла были открыты всем желающим их знать — изменилась жизнь, да и сознание мастериц.

В 1958 году Зинаида Федоровна и Евдокия Захаровна взялись вместе с Лидией Ивановной Никулиной и Зоей Васильевной Пенкиной учить новый большой набор учениц всем секретам своего мастерства.

И по сегодня учат. И по сегодня принимает игрушку в Художественном совете мастерской Зинаида Федоровна Безденежных, критикует, показывает.

Нет больше конкурентов у дымковских мастериц. Есть младшие товарищи по работе, есть ученицы, которым нужно успеть передать все, что получено в наследство от матерей, все, что приобретено за десятилетия работы.

Зинаида Федоровна сама лепит уже только для выставок.

Она подходит к печи и снимает несколько мелких фигурок. И одну огромную, еще не раскрашенную барыню. Большие фигуры — излюбленный вид работы у Зинаиды Федоровны. Такие же любила лепить и старая Кошкина.

— Всякие люблю лепить, — говорит Зинаида Федоровна. — Сто штук сделаю, и все будут разные.

Она протягивает мне маленькую желтенькую курочку с неуверенной красной строчкой узора.

— А это вот Галя расписывает, внученька. И зайчик ее. Восемь лет ей только, а уж так любит игрушки эти! Тут у них в школе, в Дымкове, кружок есть, все лепят, и мальчики и девочки...

Поздно вечером, простившись с Зинаидой Федоровной и Евдокией Захаровной, пускаюсь я в небезопасное путешествие по дымковской распутице. Чернеет в темноте недостроенное здание новой игрушечной мастерской, где будут «работать гипс». Было время, когда теснимые караваевской конкуренцией, «работали гипс» чуть не все лучшие дымковские мастерицы. Да, пожалуй все, кроме старушки Афанасьевны. Где-то вот тут, во дворе мастерской, стояла ее покосившаяся избушка.

И еще сильней после той прогулки захотелось мне познакомиться со старейшей дымковской мастерицей, дочерью Анны Афанасьевны Мезриной, 76-летней Ольгой Ивановной Коноваловой, которой в Дымкове мне найти не удалось. Но было уже поздно, и поиски пришлось отложить на завтра. Поэтому, бросив последний взгляд на огоньки Дымкова, я зашагал прочь от моста к вечерней суете главной кировской улицы — улицы Ленина.

ДОЧКА АФАНАСЬЕВНЫ

Ольга Ивановна Коновалова, дочь А. А. Мезриной, живет в стандартном двухэтажном доме в Искожевском переулке, неподалеку от комбината «Искож». Я сразу узнал ее, потому что эта очень живая энергичная старушка с пронзительными темными глазами напомнила мне ее мать Афанасьевну, какой я видел ее на фотографии в альбоме А. А. Деньшина 1926 года издания.

Ольга Ивановна проводила меня в комнату. С сундука с беззлобным лаем спрыгнула беленькая собачка.

— На место, Белочка, — строго говорит Ольга Ивановна. — Ну, обнюхала, а теперь на место.

Ольгу Ивановну я застал за стряпней, и мне почему-то снова пришло на память все, что писали о ее знаменитой матери: та тоже очень любила стряпать и у той тоже всегда были в доме животные.

Мы присаживаемся к столу, на который Ольга Ивановна водружает миниатюрный самоварчик. За чаем она рассказывает о матери.

С раннего детства пришлось работать Анне Афанасьевне. Продолжала она делать игрушку и после замужества. Отец Ольги Ивановны был тоже ремесленник — шил детские сапожки. Работали и дочери — Леля и Саня — помогали матери. И все же семья жила впроголодь. Потом умер отец, а Ольга Ивановна вышла замуж. Саня работала в типографии и помогала матери делать игрушку. И едва зарабатывали вдвоем на жизнь. Вскоре после революции у Ольги Ивановны муж умер, и она вернулась в материнский дом. Днем она тоже работала в типографии, а вечерами все три одинокие женщины лепили и раскрашивали.

....Тесная избушка. Тусклый свет лампы. Склоненные над росписью головы трех женщин, судьба которых сложилась так несчастливо. И веселая их яркая роспись — точно буйная русская песня, когда в каждой глиняной кукле-барыне, в каждой водоноске, в оленях и всадниках расправляла крылья мечта — мечта о ненайденном счастье, о другой, красивой и радостной жизни. А, может, и просто — мечта о тех солнечных майских днях, когда игрушки выйдут из сумрачной избы на яркую разгульную ярмарку, полную шума, смеха, крика и свиста — на вятскую «свистунью».

Работали они под руководством матери, у которой к этой работе был замечательный талант, исключительное чувство меры. Еще от бабушки Дарьи Константиновны Никулиной переняла она свое мастерство и лепила сотни и тысячи игрушек, воспроизводя на память бесчисленное количество узоров и орнаментов. Игрушка у нее была по-особенному изящная, миниатюрная, и, надо сказать, эта черта материнского стиля передалась дочерям (Саня Мезрина тоже была отличная мастерица).

Еще Деньшина поразило когда-то изящество лепки Мезриной: все фигурки словно взвешенные — все одного роста и веса. И с большим вкусом выполненная роспись десяти тонов. И стройная система орнамента — кружки, полоски, точки, овалы, — так органично сочетавшаяся с формой и материалом глиняной игрушки.

«Здесь загадка — писал Деньшин, — чем вызвано это интересное явление? Или это непосредственная интуиция народного творчества — слияние скульптурной формы с живописной, или это переработка в условных пятнах стиля костюмов эпохи 40–60-х годов. Эпохи барских пестрых кринолинов и обилия кустарных цветистых крестьянских набоек. Очевидно и то и другое имело свое место».

Мне кажется, Деньшин был прав. Конечно же, замечательно тонкая интуиция такого мастера-самородка, как А. А. Мезрина, подсказывала ей орнамент, столь органично сочетавшийся с контурами игрушки и фактурой. Думается, именно потому и закрепилась тут мода 30— 40-х годов прошлого столетия, что сочеталась