Вязьма - 1941. Крах Тайфуна - Влад Радин

Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Алексей Сурков собственной персоной.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите войти?

— Алексей Александрович, ну вы ещё спрашиваете! Конечно, заходите, — сказал в ответ я, — проходите и садитесь.

Сурков прошёл к столу, выдвинул один из стульев и сел на него.

— Ну, что Алексей Александрович, чем вы нас порадуете на этот раз? — спросил я его, чувствуя, как у меня буквально замирает сердце.

Сурков откашлялся, пригладил волосы и начал:

— Знаете товарищ генерал-полковник, наша встреча с вами тогда произвела на меня очень большое впечатление. Особенно вот эти строки, которые вы надиктовали мне: — «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Очень мне эти строки запали в душу. И просьба ваша тоже. Действительно, лирические стихотворения сейчас очень нужны нашим бойцам, всем тем, кто сейчас на передовой. Я как понял это, даже марш защитников Москвы отложил. Марш я всегда успею написать. А о лирическом стихотворении до встречи с вами я как-то даже и не думал. И вдруг такой совет! Знаете, это был самый необычный заказ в моей жизни. Ещё бы! Командующий фронтом заказывает лирическое стихотворение для своих бойцов. И в какое время!

— И как у вас обстоят дела с моим заказом? — спросил я Суркова.

— Ну сначала они обстояли очень и очень плохо. Я пытался написать стихотворение по тому сюжету, который вы мне подсказали, пытался вставить ту строку, которая пришла вам на ум, но у меня ничего не выходило! Вот просто ничего. Либо само стихотворение никак ни шло, либо эта ваша строка решительно не помещалась в нём. А я сразу решил, что эта строка непременно будет в этом моём стихотворении. Непременно! И вот у меня ничего не выходило. И со строкой, и без неё. Я уже мало-помалу стал впадать в уныние. Как же! Пообещал командующему фронтом написать очень нужное лирическое стихотворение, но стихотворение всё никак не выходит и не выходит. Как мне потом при встрече, если такая случится, смотреть вам в глаза?

— Вы, Алексей Александрович, не наказания часом боялись? — с улыбкой спросил я Суркова, — если это так, то вы это напрасно делали. Я понимаю, что у людей творческих далеко не всё по заказу получается. Заказать-то легко. Не всегда легко этот самый заказ выполнить.

— Нет, что вы! Наказания я не боялся. Но меня совесть грызла. Пообещал мол. Даже обещал посвятить лично командующему фронтом. А на выходе что? Да ничего! Получается так, что Алексей Сурков — пустобрёх? Так, что ли?

Я с интересом смотрел на Суркова. Лицо его раскраснелось Он горячо жестикулировал руками. Видно, действительно все те слова, что он говорил мне сейчас, у него шли от самого сердца. Фальши, какой-то натянутости, или, не дай бог, лести я в его словах сейчас не улавливал. На мой взгляд, Сурков был совершенно искренен передо мною. Говорил, как на духу.

— Вы вот сейчас, товарищ генерал-полковник, про какое-то наказание обмолвились, — продолжал Сурков, — не боялся ли я его, если не напишу стихотворение. Да я бы сам себя наказал, если бы не сделал это! Разве я не понимаю, что этот самый заказ — это заказ всех бойцов, которые сейчас на передовой бьются с фашистами! В случае чего — это я бы их заказ, их просьбу не выполнил бы. Им бы пообещал, а не сделал. Им бы по сути в душу плюнул!

— Ну хорошо, Алексей Александрович, я вас понял. Надеюсь, что понял. Понял все мотивы, которые двигают вами. И всё же стихотворение, как вы только что сказали, вам решительно не удавалось. Но не за тем же вы пришли ко мне. Значит, что-то произошло? Интересно, что?

— Да, вы правы. Стихотворение мне решительно не удавалось. Не шло, и всё. Как я ни старался. То есть, конечно, что-то получалось, но на мой взгляд это никуда не годилось. Отдавать такое в печать было решительно невозможно! Но тут на днях у меня случилась очередная поездка на передовую. В расположение одного из стрелковых полков, который держит оборону на Волоколамском направлении. И я оказался в расположении одной из рот. Зашёл в землянку. Там возле маленькой печки собрались бойцы. А один красноармеец сидел чуть поодаль и читал письмо. Я подошёл к нему и спросил от кого письмо? Он поднял на меня глаза и ответил, что, мол, от невесты. А красноармеец совсем молодой. Я расспросил его. Оказалось, что он из Поволжья. А со своей невестой он знаком ещё со школы. Вместе в одном классе учились. И вот посмотрел я на эту землянку, на печку, которую обступили бойцы, и строчки стихотворения сами из меня полились. Разрешите прочесть?

— Конечно, Алексей Александрович, что вы спрашиваете!

Сурков встал со стула и начал читать.

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

Прочитав стихотворение Сурков замолчал, вопросительно глядя на меня. Я чуть помолчал и сказал ему:

— Вы знаете, Алексей Александрович, я, конечно, не силён в поэзии, моё основное занятие военное дело, но, на мой дилетантский взгляд, этому вашему стихотворению, которое вы только что прочли, уготовано бессмертие. Именно так! Бессмертие!

— И вашим строчкам, товарищ генерал-полковник, место нашлось, — с облегчением в голосе сказал Сурков.

— Ну, что мои строчки! Так, в голову ни с того ни с сего пришли. Тоже нашли поэта. Всё сделали вы. Стихотворение опубликовано?

— Нет. Пока нет.

— Публикуйте немедленно!

Похоже, что всё-таки я своим вмешательством здорово изменил судьбу «Землянки».

Мало того, что стихотворение появилось на месяц раньше. Оно раньше будет и опубликовано. А значит, почти наверняка и раньше появится песня. В той иной реальности она появилась лишь в феврале 1942 года. И впервые её исполнила Лидия Русланова. Самое интересное, что цензура придралась к тексту, найдя его