Вязьма - 1941. Крах Тайфуна - Влад Радин

излишне пессимистичным, и потребовала изменить его. К счастью у этих долбодятлов-перестраховщиков так и ничего и не вышло. Народ — фронтовики — категорически отказался воспринимать исправленный текст «Землянки». Так и осталось жить стихотворение, ставшее песней в своём первоначальном варианте.

— А с посвящением? Как быть с посвящением лично вам? — спросил меня Сурков.

В ответ на это я лишь рассмеялся и махнул рукой.

— Да бог с ним, с этим посвящением! Вы главное опубликуйте стихотворение. Мне это ваше посвящение совсем не требуется. Вы лучше посвятите его всем тем бойцам, которые сейчас Москву вместе с нами защищают. Вот это будет дело! А мне славы достаточно! Как, кстати настроение в войсках? Вы же, как я понимаю, часто там бываете?

— Да, приходится.

— Ну и что? Как настроение у бойцов? Вы сами должны понимать, что я лично в основном в штабах бываю, да донесения Политотдела фронта читаю. А этого, на мой взгляд, всё же недостаточно. А вот так с живым человеком, который на передовой бывает, не всякий раз поговорить удаётся.

Сурков задумался, а потом произнёс:

— Крепкое настроение в войсках, на мой взгляд. Крепкое.

— Это как?

— А вот так! Бойцы уверены, что если даже немцы и перейдут вновь в наступление, то ничего у них на этот раз не выйдет. Учёные мы уже. Вы знаете, товарищ генерал-полковник, октябрьское отступление очень здорово подняло дух войск.

— Вот даже как?

— Да, это именно так.

— Растолкуйте мне это Алексей Александрович.

— Ну как бы это объяснить… Раньше немцы нас, чего уж скрывать, гнали. А сейчас всё было по-другому. Бойцы же не дураки. Они видели, что фашисты и на этот раз хотели нас окружить и разгромить. Но ничего у них не вышло. Все их планы рухнули. Мы вовремя отошли и оставили их с носом. Да, территорию оставили, и приличную, но главного добились. Войска сберегли. И потери у нас немаленькие, но ведь и немец кровью умылся. А то, что он пока сильнее нас и вынуждает пока отступать, так это всё временно и поправимо.

— Значит, так настроены бойцы?

— Именно так, товарищ генерал-полковник. В отличие от немцев. Мне же протоколы допросов немецких пленных тоже читать приходится. У них мало-помалу уныние наступает. Нет той наглости, которая летом была. Исчезла она куда-то. Испарилась. Всё больше немецких пленных начинают в Гитлере сомневаться. В нём лично и в его планах. Ещё бы! Перед ними реально участь армии Наполеона замаячила! Боятся они этого. Погибели своей здесь под Москвой боятся. Чувствуется это.

— Ну что же, я понял вас, Алексей Александрович. Большое спасибо вам. И за стихотворение, и за информацию. Правда, не будем пока впадать в безудержный оптимизм. Как-никак враг ещё очень и очень силён. Так что забот и хлопот у нас предстоит впереди очень и очень немало! Не скрою от вас, мы ожидаем, что вскоре немцы возобновят своё наступление на Москву. Сил у них пока ещё очень много. Так что впереди ещё немало горячих и трудных дней.

Когда Сурков вышел из моего кабинета, Соколовский сказал мне с иронией в голосе:

— А ты, Иван Степанович, как я посмотрю, поэт! Что это были за строчки, которые Сурков не мог вставить в своё стихотворение, хотя очень хотел? Ты правда их сочинил?

— Да пустяки! — и я махнул рукой, — тоже скажешь. Ну какой я там поэт?

— И всё же?

— Да выезжал я как-то в войска. Это ещё в самом начале было. И вот еду, еду, а у меня рифмованная строчка в голове всё вертится и вертится.

— И что это за строчка?

— «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Приехал обратно к себе в штаб, а тут мне докладывают, что по мою душу корреспонденты явились. Сурков и Петров. Ну это ещё в тот день было, когда Мехлис к нам приезжал. Они, кстати, с ним и прибыли. Помнишь?

— Конечно помню. Лев Захарович весь Политотдел фронта за полчаса раком поставил. Хорошо хоть, Николай Александрович Булганин за политотдельцев немного вступился. А то я думал, что уже до расстрелов перед строем дело дойдёт. На Лестеве лица не было. В ту ночь ещё Рокоссовский из окружения через Днепр выходил. Это товарища Мехлиса отвлекло немного.

— Правда, потом он погром в медсанбате устроил. В том самом, в котором Константину Константиновичу первую помощь оказывали.

— Да уж. Лев Захарович, как всегда был в своём репертуаре. Начальника Политотдела фронта дивизионного комиссара Лестева отчитывал как мальчишку. В присутствии подчинённых между прочим. Какие он у него там нарушения и недостатки нашёл, о том ведает лишь Господь Бог. Ну и товарищ Мехлис, естественно.

— Ну Так что же дальше-то было? — спросил меня Соколовский, — узнал ты, что к тебе корреспонденты прибыли. И что?

— Ну как что? Я, как ты понимаешь, не лишён толики тщеславия. А тут такие знаменитые авторы! Особенно Петров. Как-никак соавтор «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка»! Хотя времени у меня тогда в самый обрез было, решил их принять. Ну, сидим, разговариваем. Кстати, из них двоих говорил в основном один Петров. Всё-таки корреспондент от Совинформбюро. Фигура! Сурков-то наш местный. Поэтому он в основном больше помалкивал. Ну, а я, видя, что ко мне зашёл в гости самый что ни на есть настоящий поэт, решил этим воспользоваться. И сделал ему заказ на стихотворение.

— Вот даже как!

— Да вот так. Ну, а что? Война-то, она и в умах идёт. Не только на поле боя. Помнишь, что Наполеон говорил о соотношении морального и материального факторов в войне?

— Помню конечно. Но мне раньше думалось, что такими вещами всё больше Политотдел должен заниматься.

Ну вот они почему-то не догадались.

— Значит правильно их товарищ Мехлис их раком поставил.

— Ну их он ставил раком, как я понимаю, совсем не за это. В основном за неполадки в бумажной отчётности.

— И что было дальше?

— А дальше…Дальше я и говорю Суркову, что, мол, не хватает у нас лирических стихотворений, которые не хуже всяких маршей, Сурков как раз сказал, что имеет намерение написать марш защитников Москвы, вдохновляли бы красноармейцев и командиров. И представляешь даже рассказал ему возможный сюжет такого стихотворения. И строчку эту привёл, что у меня пол-дня в голове болталась. И вот видишь — итог