Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Формально допустимо, — сказал я и пошел собирать тушенку с пола. — Директор что-то говорил на тему, что если выпью квас, то перейду в категорию материальных ценностей. Какого черта, я же честно оплатил тот квас и пробил чек… С завтрашнего дня пишу жалобу… хрен знает куда, но пишу.

Клиенты не возвращались.

Обычно после закрытия окошка у ларька кто-нибудь мнется, топчется, дышит в стекло. Сегодня Веретейский тупик стоял пустой и тихий, как холодильник после инвентаризации. Пастух прошелся по району, и вся очередь потусторонних покупателей растворилась в тумане так, будто их выключили из розетки.

Хорошо для нервов. Плохо для процента с продаж.

Я собрал тушенку с пола, выставил банки в ряд на полку и только тогда заметил, что в зале стало непривычно тихо. Даже Толик не бухтел. Все смотрели в одну точку.

Точкой был Котя.

Мой зам по безопасности, который на Водолаза шипел, от босого душителя расплющивался по полу, а на Стеклянную женщину смотрел с брезгливостью санитарного инспектора, сейчас крутился вокруг стажёра Швабры.

Хвост трубой, уши торчком. И он мурчал. Не тем вежливым урчанием, которым он выпрашивает у меня сосиску, а всерьез, всем телом, как трактор на холостом ходу.

Девчонка присела на корточки. С куртки и волос на линолеум потекла вода, розоватая, красный дождь еще не сошел с нее. Она протянула руку, и я успел подумать «ну сейчас цапнет», потому что Котя чужих рук не терпит.

Не цапнул. Она провела пальцами от переносицы к затылку, потом за уши, потом под подбородок, ровно в той последовательности, которую я выучил за месяц методом проб и ошибок.

Котя лег. Перевернулся на спину и подставил пузо.

Пузо, Карл.

Мне он пузо доверяет по большим праздникам и только после влажного корма. А тут первой встречной, без документов и с шишками на лбу, за просто так.

— Предатель, — сказал я иронично. — Ты за что зарплату получаешь?

Котя даже глаз не открыл. Он лежал, раскинув лапы, и мурлыкал так, что дрожала пачка чипсов на ближней полке. Девчонка чесала ему живот и смотрела на него сверху так, будто нашла на дне сумки давно потерянную вещь.

— Они знакомы, — сказала Шамхат со своих ящиков.

— Похоже на то.

— Спроси у него, откуда.

— Он не скажет. У меня с руководством пока не настолько доверительные отношения, чтобы Котя со мной разговаривал. Но я работаю над этим.

Она рассмеялась в платок, и фиолетовые глаза сузились.

— Ну так спроси у нее. Или боишься, что она в ответ спросит, за что ее назвали Шваброй?

— Экстренная ситуация была. Терминал горел, дверь гнулась, Пастух за окном. В голову пришло первое, что рядом стояло. Могло быть хуже.

— Что, например?

— Рядом еще было ведро. С хлоркой.

Шамхат хмыкнула, но глаз с девчонки не сводила.

Я подошел, присел рядом, на расстоянии, чтоб не пугать. Котя приоткрыл один глаз, глянул на меня как на курьера, который принес не тот заказ, и снова закрыл.

— Слышишь меня?

Она подняла на меня глаза и кивнула. Сразу, без задержки.

— Хорошо. Как тебя зовут? По-настоящему. Шанс, что человека реально зовут Швабра, скажем так, не нулевой, но крайне маловероятный.

Она открыла рот, и я даже наклонился, чтоб расслышать. Но звука не вышло. Губы шевельнулись впустую, как у рыбы на прилавке. Лоб наморщился, брови сдвинулись, она смотрела в точку между моими кроссовками и явно тянула изнутри что-то тяжелое, что не шло.

Потом опустила плечи и медленно покачала головой.

— Не помнишь?

Кивок.

— Совсем? Ни имени, ни откуда, ни как сюда попала?

Три кивка. Потом она снова открыла рот, попробовала, зажмурилась. И опять ничего. Только выдох.

— Она и как говорить забыла, — сказал я вслух, и от собственной фразы стало как-то холодно между лопаток. — Не немая. Просто забыла, как это делается.

— Ну и че? — булькнул Толик из-за прилавка. — У меня Витек с промзоны после запоя неделю только мычал. Потом отпустило, заговорил. Правда, по-украински, но заговорил же!

— Толик, у нее не запой.

— А ты нюхал? Нюхай, я тебе говорю, у них у всех после третьего дня один запах.

Я не стал нюхать. Я и так знал, чем она пахнет. Хлебом, «Шаумой» и дождем, которого в декабре не бывает.

…Совет держали всем залом, потому что делать было все равно нечего. Супербюрократ Пастух распугал всех клиентов.

Старуха-дачница предложила «вон посадить ее в горшок и подождать до весны, там само все прорастет».

Водолаз от волнения забулькал что-то длинное и неразборчивое. Шамхат перевела: он считает, что память возвращается, если человека утопить и вытащить обратно, в его группе в Кронштадте всех так лечили.

Стеклянная женщина сказала, что помнить вообще вредно, она вот помнит Пражскую оперу и с тех пор не спит, и повторила про шестьсот лет за шишечку. Я снова показал ей швабру.

Шамхат же смотрела на девчонку так, как я смотрю на накладную, где сумма внизу вроде сходится, а строчки посередине не бьются. Взгляд шел от шишек на лбу к мокрым волосам, к рукам, к рукам особенно долго, к коленям в мокрых джинсах. И в какой-то момент фиолетовое в глазах остановилось, зрачки перестали дергаться.

Она что-то поняла!

А я в свою очередь понял, что она решила ничего не говорить.

— Ну? — не выдержал я.

— Что «ну», котенок? — в ее взгляде сверкнули озорные огоньки.

— Вы что-то поняли.

Она мило улыбнулась и подмигнула мне.

— Я много чего понимаю. Я тысячи лет тренируюсь. — Она поправила вуаль. — Например, я понимаю, что мокрый персонал портит линолеум. У тебя тут будет плесень к утру.

— Не уходите от темы.

— Ухожу? Я сижу. — Зубы блеснули под шелком. — Скажу так: девочка не потерялась. Её подложили. А кто подложил, тот объявится, рано или поздно. Так что не зря ты ее на баланс ставил, за балансовые вещи хоть кто-то отвечает.

— Это не ответ.

— Это лучшее, что ты получишь до утра. Утром у меня другие расценки.

Спорить с Шамхат бесполезно, у нее в декольте звезды и пальчики облобызаны всем Чернопрудово, как у дона Корлеоне. А у меня трещина в стекле на четыре двести. Разные весовые категории.

Я вернулся к девчонке.

— Ладно. Стажёр Швабра, карманы наголо. Все, что есть. Я