Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

Увы, замедлить эту гонку было невозможно. Гала позировала для фотомонтажа из собственных изображений и изображений Дали и Пикассо для обложки Paris-Presse, где анонсировалось открытие Салона. После она посетила модный показ в вестибюле Le Meurice, организованный Питером Муром по случаю выхода первой коллекции купальных костюмов, разработанных Дали для Джека Уинтера, производителя одежды из Милуоки. Там она с негодованием увидела, как этот холеный ирландец, с ручным оцелотом, висевшим у него на плече, пролил воду на голову Сальвадора. Гала сопровождала мужа на «дневную дискотеку» La Locomotive на бульвар Клиши, 82, где Питер договорился, что Дали и Энди Уорхол будут церемониймейстерами на выступлении английской рок-группы The Zombies. (Последний хит группы, «Ее здесь нет» [She's not there], еще недавно возглавлял международные чарты.) Собираясь на лето в Кадакес, она брезгливо наблюдала за тем, как Мур, который позже содрал пять тысяч долларов (примерно сорок восемь тысяч долларов в современных ценах) с The Beatles за сорную травинку, якобы волос с головы Дали[386], пробует продать бесценные усы ее мужа промышленному дизайнеру Раймонду Лоуи[387].

В августе Гала, к своей радости, вернулась в Италию, в этот раз гостьей Кастренсе Чивелло. В юности Чивелло был протеже Филиппо Маринетти, одного из крупнейших итальянских поэтов и автора «Манифеста футуризма», но в 1965 году вплотную увлекся великолепной архитектурой своей родной Багерии, густонаселенного порта в Тирренском море в восьми милях северо-восточнее Палермо. Он попросил Сальвадора сделать набросок для обложки своей книги о легендарной вилле Палагония, или, как ее еще называют, вилле монстров.

Высокий, статный, кудрявый, темноглазый Кастренсе был хоть и старше Ротлейна, но все-таки лет на двадцать, а то и больше, моложе Гала. Ее совершенно покорили изобретательные, нестандартные сплетения слов в его неофутуристической поэзии[388] и глубокая, неподдельная любовь к родному месту. А у виллы Палагония шарм определенно был. Здание в стиле барокко, возведенное в 1749 году Франческо Фернандо иль Гравина, десятым князем де Палагония, славилось похожей на лабиринт наружной винтовой лестницей и скульптурами чудищ с человеческими лицами, расставленными в ее садах и украшавших внешние стены. Этими милягами восхищались такие пытливые путешественники, как Генри Суинберн, Александр Дюма и Андре Бретон. Для Гала поездка на Сицилию стала желанным отдыхом.

Всего через месяц она уехала в Цюрих проверить свои банковские счета. Примерно в то же время в Париже Аманда Лир[389][390], роскошная блондинка в крошечной мини-юбке и тяжелых армейских ботинках, под руку с Брайаном Джонсоном из The Rolling Stones с большой помпой заявилась в Castel – знаменитый и очень модный ночной клуб на улице Принцессы. Их пригласили за столик к Дали.

Аманда была наслышана о творчестве художника, ее интриговал его культовый статус. Свингующее поколение называло его «психоделичным», по выражению Аманды, «одним из нас». Брайан восторженно повторял: «Он псих, как есть псих!» И хотя маэстро довольно быстро удалился, он успел пригласить Аманду на следующий день пообедать с ним в известнейшем мишленовском ресторане Lasserre, неподалеку от Елисейских полей[391].

Знакомство с Сальвадором прошло легко, а вот с Гала Аманда сходилась гораздо труднее. В своих воспоминаниях, посвященных «Гала, любящей жене», Лир подробно рассказала о первой, очень волнительной встрече с мадам Дали. Она состоялась в Le Meurice, и, по описанию Лир «сухощавая, с узкими плечами и широкими бедрами», Гала появилась на ней в стильном красном брючном костюме и колье из цветного стекла. Волосы у нее были сколоты черным бархатным бантом – его в 1948 году, когда супруги Дали вернулись из Америки, Гала подарила Коко Шанель. Когда Сальвадор представил их друг другу, Гала весьма формально пожала Аманде руку, произнесла по-французски «Привет, милочка» с раскатистым «р», насквозь просверлила ее «своими маленькими блестящими глазками», и Аманда подумала, что от мадам Дали ничего не укроется.

Гала отказалась идти в «модную дешевку» Lasserre, и они втроем отправились в соседний Pavillon Ledoyen, еще один мишленовский ресторан, в изысканном неоклассическом особняке на Елисейских полях, где Гала заказала себе пустой бульон, потому что все остальное было слишком дорого, и привлекала к себе внимание Сальвадора беспрестанным кашлем и бесконечными жалобами. Ей то было душно, то дуло. «Кадиллак» требовал ремонта. Услуги шоферу становились все дороже. Она звонила в Кадакес. Отопление не работало. Ужин превратился в монолог Гала, демонстративно не замечавшей Аманды, и та чувствовала себя невидимкой. На следующий день Дали сообщил, что его жена нашла Аманду самовлюбленной, а уж она-то знала толк в людях, никогда не ошибалась. Она сказала, что вы «без конца смотрелись в зеркало»[392], – добавил он ошарашенной новой протеже.

Семнадцатого декабря Аманда участвовала в модном показе в Лондоне, а Гала с Сальвадором открывали предпросмотр выставки трех сотен его работ «Сальвадор Дали 1910–1965»[393] в Галерее современного искусства Хантингтона Хартфорда в Нью-Йорке, на площади Колумба. Статья Джона Канадея о выставке, занявшая половину полосы The New York Times, называлась «Постнатальная ретроспектива Дали», а иллюстрацией к ней стала фотография картины «Распятие, или Гиперкубическое тело» (1954). Канадей критиковал подборку представленных картин, но высоко оценил «безупречное мастерство» их автора и предсказал, что выставка будет очень популярной и «чтобы побывать на ней, придется постоять в очереди». Он подчеркнул, что ранние работы Дали из личной коллекции Гала помещены в отдельном зале, а это служит доказательством его бесспорных, многогранных и «эклектичных» способностей.

Светская благотворительная вечеринка накануне открытия проводилась в пользу организации «Письмо за границу», которая подыскивала друзей по переписке для американских военных, служивших за границей. За Гала, которую сфотографировали для светской колонки The New York Times рядом с ее портретом работы Дали, хвостом ходили Питер Мур со своим «грозно рычащим оцелотом» и тысячи любителей искусства, в том числе супруги Морзе, миссис Вандербильт, миссис Дейл и наследник производителя химтоваров Ламмот Дюпон III[394].

Двадцать третьего февраля, всего через два месяца после вечеринки на площади Колумба, Гала с Сальвадором приняли участие в сборном концерте «Супержелатиновое плавление, или Хеппенинг с дурацкой замазкой», организованном Нью-Йоркским филармоническим оркестром в Линкольн-центре.

О предстоящем событии Дали, одетый в комбинезон из золотой парчи, объявил из смотрового люка на среднем Манхэттене. «Под Манхэттеном делается много такого, что дает городу жизнь», – поглаживая Бабу, оцелота Питера Мура, сообщил Дали репортерам, звукооператорам и фотографам, которые получили приглашение спуститься на сорок футов[395] под землю в примитивной вагонетке, к месту строительства нового канализационного коллектора.