Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд

нанял рерайтера из MGM для переработки сценария и сам написал несколько новых диалогов. Фицджеральд был в ярости, но Манкевич твердо настаивал на необходимости изменений. «Меня лично ругали так, как будто я плюнул на флаг, за то что однажды мне пришлось переписать диалог Ф. Скотта Фицджеральда, – вспоминал он. – Но это было необходимо! Актеры, среди которых была Маргарет Саллаван, совершенно точно не смогли бы произнести такие реплики. Это был очень литературный диалог, новеллистический диалог, который совершенно не годился для экранного диалога. Последний должен быть “разговорным”. Скотт Фицджеральд действительно писал очень плохие “разговорные” диалоги»[769].

После четырех месяцев доработок сценарий «Трех товарищей» содержал смесь материалов, написанных Фицджеральдом, Манкевичем и несколькими штатными сценаристами MGM. Он мало походил на то, что изначально задумал Фицджеральд. Тем не менее уколы в адрес нацистов остались и даже стали острее, чем раньше, поэтому, когда Джозеф Брин прочитал новый сценарий, его охватила паника. Он только что получил четвертое предупреждение от Гисслинга по поводу «Трех товарищей» и прекрасно знал, на что способен немецкий консул. Поэтому он написал Луису Б. Майеру в самых решительных выражениях: «Эта экранизация представляет для нас огромные трудности с точки зрения дистрибьюторского бизнеса вашей компании в Германии… Не исключаю… что производство вашей компанией этой картины может привести к значительным трудностям в Европе для других американских продюсерских организаций»[770].

Майер прочитал письмо Брина и сразу понял, в чем проблема. По словам Бадда Шульберга, вот что произошло дальше: «Когда они попытались снять некоторые фильмы – кажется, среди них был и “Три товарища”, – было несколько кинолент, которые Луис Б. Майер из MGM действительно показывал консулу нацистской Германии. Глава студии был готов убрать из них все, против чего возражали представители Третьего рейха… Мы не могли поверить своим ушам, когда услышали о подхалимстве Майера – но это была чистая правда. Думаю, консул даже приходил в студию, просматривал фильмы и указывал: “да, все в порядке”, “нет, уберите”. Все это казалось невероятным»[771].

Вскоре после того как Майер был предупрежден об опасностях, которыми грозили «Три товарища», у Джозефа Брина оказался список изменений, которые необходимо было внести в фильм. Он организовал встречу с Джозефом Манкевичем и четырьмя другими руководителями MGM для обсуждения списка[772]. Вряд ли Брин сам составил этот список, ведь у него был собственный набор предложений (касающихся секса, нецензурной лексики и т. д.)[773]. По всей вероятности, этот секретный документ, содержащий десять необычных поправок к фильму, и был тем списком, который Майер составил вместе с Гисслингом по окончании просмотра «Трех товарищей».

Брин перечислял пункты списка один за другим. Согласно первому из них, действие фильма теперь должно происходить несколькими годами ранее, в двухлетний период, наступивший сразу за окончанием мировой войны. «Таким образом, – сказал Брин руководителям MGM, – мы уйдем от любого предположения, что речь пойдет о нацистском насилии или терроризме»[774]. Он зачитал сцены, которые нужно было вырезать, и отметил, что эти сокращения можно сделать без вмешательства в романтический сюжет, центральный в картине. Руководители MGM согласились. Они заявили, что перенесут действие в 1920 год и уберут все упоминания о нацистах, а также все изображения свастики и сожжения книг.

Как будто этого было недостаточно, второй пункт списка требовал убрать все, что могло быть принято за нападки на нацистов. В начале фильма Ленц, самый политически активный из трех товарищей, высказался в пользу другой идеологии. «Есть кое-что получше и хлеба, и мира, – заявил он. – Демократия, свобода, новая Германия! Разве оно не стоит того, чтобы за это бороться?»[775] Инструкции насчет подобных мнений были четкими: «Удалить упоминания о “демократии” в сценах 3, 31 и 75». И снова руководители MGM согласились[776].

Теперь у студии на руках была картина, почти готовая к распространению на мировом рынке. Оставалось внести еще одно изменение. В оригинальном сценарии Ф. Скотта Фицджеральда трое товарищей купили такси по дешевке у бедной, отчаявшейся пары, и Ленц выразил сочувствие их бедственному положению.

«Я знаю, – сказал им Ленц, отдавая деньги. – Все это идет в счет долгов. Но такова нынешняя Германия – гнилой, заплесневелый труп страны!»

«Не надо так говорить, – ответил хозяин. – Я люблю свою страну. Мы с маменькой отдали Германии двух наших сыновей – один погиб в Польше, другой сгинул в море. Ничего страшного. Я не жалуюсь. И если у Германии нет средств, чтобы прокормить нас с маменькой после войны, – тоже ничего страшного… И я скажу вам почему. Потому что Германия по-прежнему моя родина. Она по-прежнему защищает меня и мой народ. Понимаете, я еврей»[777].

Прочитав этот диалог Скотта Фицджеральда, Джозеф Манкевич был вынужден преподать выдающемуся писателю урок истории. «Забудьте, что вы пишете о еврее, – сказал Манкевич. – Этот человек не называет жену “маменькой”. У него нет бороды – и он не должен говорить так, будто она у него есть. Он не полон жалости к себе»[778]. Затем Манкевич надиктовал новую версию речи, и вот как она в итоге звучала: «Пожалуйста, не говорите так. Конечно, было очень грустно терять наших сыновей, но это было ради Отечества, ради нашей страны… И я скажу вам почему. Германия дала нам то, что стоит любых наших жертв. Дом. Мир и безопасность. Понимаете, мы – евреи»[779].

Неудивительно, что эта сцена оказалась в списке изменений. «Монолог “Мы – евреи”… будет переписан», – объявил Брин[780]. Руководители согласились, и в итоге сценаристы придумали следующее: «Пожалуйста, не говорите так. Конечно, было очень грустно терять наших сыновей, но это было ради Отечества, ради нашей страны… И я скажу вам почему. Германия дала нам то, что стоит любых наших жертв. Дом и безопасность. Страну, которой можно гордиться – всегда»[781]. Однако новая версия этой речи уже не имела прежнего воздействия, и в конце концов ее просто вырезали.

После всех этих изменений в «Трех товарищах» не осталось ни нападок на нацистов, ни упоминаний о евреях. Картина была полностью вычищена и никак не могла оскорбить немецкое правительство. В списке, который Брин зачитал руководителям MGM в конце встречи, было еще одно предложение: «Было бы неплохо сделать коммунистов “громилами”[782]. Если это сделать, то, как нам кажется, несколько речей Ленца… можно оставить без изменений»[783].

Тут Джозеф Манкевич взорвался. Он швырнул сценарий на стол и выбежал из комнаты, «пригрозив разорвать контракт, если что-то подобное будет сделано»[784]. Он предпочел полностью вырезать