Голливуд на страже Гитлера - Бен Урванд

Герр фон Рейн дал Джо срочный совет. «Возвращайтесь в свою страну, – сказал он, – и предупредите всех»[796].

Джозеф Брин отложил текст в сторону. Он был крайне обеспокоен. Ему попадался только один сценарий, в котором настолько прямо критиковались гитлеровские гонения на евреев: «Бешеный пес Европы». Георгу Гисслингу удалось добиться запрета этой картины, и с тех пор он принимал серьезные меры против гораздо менее угрожающих фильмов. Неизвестно, что он сделает, узнав об этой картине. Она была не просто такой же радикальной, как «Бешеный пес Европы», но и гораздо лучше написана. Она была захватывающей и оригинальной, считал Брин, и «неизбежно вызовет у зрителей чувство неприязни по отношению к нынешнему немецкому режиму из-за того, как там поступают с евреями»[797].

Брин пригласил продюсера Уолтера Вангера в офис Хейса. Он начал разговор с хорошей новости: «Личная история» соответствует требованиям Производственного кодекса. Тем не менее Брин выразил сомнение в том, что разрешение на съемки будет соответствовать политике индустрии. Он сказал, что проконсультируется с Уиллом Хейсом по этому вопросу, а пока предложил большое количество изменений, которые помогут представить немцев в более выгодном свете[798].

Затем Брин написал Хейсу о деле. «Тема повествования, – писал он, – обращение незрелого бунтаря, университетского мальчишки, который отказывается от своих заблуждений ради восторженной веры в американские демократические идеалы. Герой бросает колледж… уезжает в Европу и устраивается оператором кинохроники. Его отправляют сначала на испанскую войну, а затем, что более важно, в нацистскую Германию. Там он помогает спасать евреев, подвергающихся гонениям, и влюбляется в девушку-полуеврейку, на которой в конце концов женится»[799].

Ожидая решения Хейса, Брин и Вангер становились все более нетерпеливыми. 21 июня Брин снова написал Хейсу, а 22 июня тот отправил ему телеграмму: «Вангер ожидает ответа тчк Личная история тчк начало съемок понедельник»[800].

Тем временем Вангер продолжал подготовку к съемкам. Он нанял Бадда Шульберга для внесения всех правок, перечисленных Брином, и попросил Уильяма Дитерле (работавшего над фильмом «Жизнь Эмиля Золя») стать режиссером. Затем, 29 июня 1938 года, Вангер объявил, что «Личная история» откладывается на неопределенный срок. В качестве причины он назвал «трудности с кастингом» и сказал, что возобновит работу над картиной в будущем[801].

Он сдержал слово. Почти два года спустя, в марте 1940 года, он нанял Альфреда Хичкока для постановки новой версии «Личной истории». Он отправил предварительный вариант сценария Брину, который, в свою очередь, прислал обнадеживающее письмо Уиллу Хейсу: «Думаю, Вам будет интересно узнать – эта история не имеет ни малейшего сходства с той, о которой мы говорили два года назад. Это новая, законченная и совершенно другая история»[802].

Это было правдой. Теперь «Личная история» называлась «Иностранный корреспондент» (Foreign Correspondent) – типичный приключенческий фильм, действие которого происходило в Лондоне, и в нем не содержалось упоминаний о преследовании Гитлером евреев. Впрочем, одно смутное сходство все же осталось. В конце фильма главный герой стоял перед микрофоном в комнате, постепенно погружавшейся в темноту, и рассказывал американскому народу о войне: «Я наблюдал за тем, как целая часть света разлетается на куски… Это на Лондон надвигается смерть, все ближе и ближе. Вы слышите, как бомбы падают на улицы и дома… Сейчас уже поздно что-либо делать, остается стоять в темноте и ждать их прихода»[803].

Эта сцена была единственным остатком от первоначального сценария «Личной истории, в конце которого главный герой (Джо) так же стоял в темной комнате и рассказывал американскому народу о немецкой агрессии. Только говорил он совсем о другом: «О, это не заняло много времени. За пять часов все было кончено, остались лишь крики. Свободу Австрии уничтожили за пять часов. Многим не посчастливилось спастись: врачи, адвокаты, профессора либо покончили с собой, либо убиты, либо попали в концлагеря»[804]. И пока он говорил, на экране появлялись шокирующие кадры кинохроники. Джо удалось тайно вывезти эту пленку из страны во время побега, и она стала частью его личной истории. Другой персонаж посмотрел на эти кадры и улыбнулся. «Повезло, что они не заполучили эту кинопленку», – сказал он[805].

Но он ошибся. Они ее заполучили[806].

1939 год часто называют величайшим в истории американского кино, лучшим годом золотого века Голливуда. Тогда киностудии выпустили одни из самых знаменитых фильмов всех времен, и американское кино, по мнению кинокритика Андре Базена, приблизилось к уровню классического искусства[807]. При всех достижениях и славе, однако, никто не помнит, как начался 1939 год.

В начале января, возможно, даже во время празднования Нового года, продюсер MGM по имени Люсьен Хаббард нашел копию старого сценария «У нас это невозможно». Прочитав ее, он понял, как вовремя она ему попалась. Хаббард был студийным продюсером несостоявшегося фильма и подумал: почему бы не попробовать снова снять его? Не так давно, после печально известной Мюнхенской конференции, Гитлер аннексировал Судетскую область Чехословакии, а затем устроил погромы немецких евреев во время Хрустальной ночи. Экранизация «У нас это невозможно» казалась как никогда актуальной.

У Хаббарда был некоторый писательский опыт, и, ознакомившись с предыдущими версиями истории, он нашел лишь один недостаток. «И роман Синклера Льюиса, и сценарий Сидни Ховарда были написаны слишком рано, чтобы открыть нам глаза, – подумал он. – У нас было три года с лишним, чтобы все осознать. В романе и сценарии по улицам хаотично бегало множество безрассудных садистов, совершавших бессмысленные акты жестокости. Они были буками из ночных кошмаров. Вместо этого следует получить ясное представление о методично рассчитанных ужасах сегодняшнего фашизма»[808].

Хаббард предложил простой способ привести «У нас это невозможно» в соответствие с современными требованиями. Если Сидни Ховард намеренно ограничивал сценарий Америкой, то Хаббард хотел включить в него последние события в Германии. Он ввел нового персонажа, бывшего американского дипломата в Берлине, который придумывал всевозможные способы подражания нацистскому режиму. Он также изменил кульминацию, так что теперь американский диктатор предлагал союз с Германией, Италией и Японией – «четырехсторонний раздел мира» – в качестве надлежащей внешней политики[809].

Наконец, Хаббарда никогда не устраивала первоначальная концовка «У нас это невозможно». Образ Доремуса Джессапа, борющегося за восстановление демократии в США, был, на его вкус, слишком пессимистичным. По мнению Хаббарда, этот герой должен в конце концов победить. «В почве Америки, питаемой кровью тех, кто отдал жизнь за свободу, есть нечто такое, что не позволит тирании процветать, – такова должна быть главная мысль фильма», – решил он. – И именно эта мысль должна сделать