История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

Сенат вновь и вновь обращался к самым смиренным мольбам и просьбам, чтобы преодолеть мнимую скромность Тиберия, но тот оставался непреклонен. Если же те, кто состоял с ним в более близких отношениях, делали ему частные представления, он отстранял их, упрекая в неведении, какое странное чудовище – империя. Он уклонялся от настойчивых просьб сената как целого, давая уклончивые ответы. Наконец, некоторые потеряли терпение и, сравнивая его слова с поступками, его сдержанность и осмотрительность в сенате с актами верховной власти, которые он открыто осуществлял по всей империи, не смогли сдержать своего возмущения. Раздались голоса, кричавшие: «Пусть примет власть или откажется!» Один сенатор, если верить Светонию, сказал ему в лицо, что другие медлят исполнить обещанное, а он медлит обещать то, что уже исполняет. Фраза острая; и если она правдива, удивляюсь, почему Тацит ее опустил.

Как бы то ни было, Тиберий продолжал свою игру и, настаивая на том, что не способен нести всю тяжесть правления, дал понять, что если ему выделят определенную часть, отдельное ведомство, он постарается с ним справиться. Тогда Азиний Галл сказал: «Цезарь, я спрашиваю вас, какую часть вы хотите, чтобы вам выделили?» Этот неожиданный вопрос смутил Тиберия: он на мгновение замолчал, а затем, немного поразмыслив, ответил, что было бы нескромно с его стороны выбирать свою долю, и он предпочел бы вовсе от нее отказаться. Азиний понял, что вызвал неудовольствие, и, желая загладить вину, пояснил, что своим вопросом он не намеревался делить неделимое, а хотел заставить самого Тиберия признать, что республика – единое тело, которое должно иметь одного главу и одну душу. Он добавил похвалы Августу, напомнил Тиберию о его победах и триумфах. Но все его слова не смягчили дух принцепса, который давно ненавидел его по двум причинам: во-первых, за гордость, унаследованную от отца, Поллиона, а во-вторых, за брак с Випсанией, дочерью Агриппы и бывшей женой самого Тиберия, который подозревал, что этой знатной связью Азиний стремился возвыситься над положением простого гражданина.

Л. Аррунций, один из самых знаменитых сенаторов, высказавшийся схожим образом, не менее оскорбил подозрительного принцепса, для которого достоинство было преступлением. Ибо у него не было старых причин ненавидеть Аррунция, но, видя его богатым, умным, деятельным и весьма уважаемым в обществе, он не доверял ему и держался настороже.

Сам Август дал повод для этих подозрений Тиберия. В своих последних беседах, перечисляя тех, кто мог бы претендовать на власть, и разделяя их на разные категории, он сказал, что в Мании Лепиде видит необходимые способности, но скорее нежелание, чем стремление занять первое место; что Азиний Галл жаждет этого, но неспособен; что Л. Аррунций не лишен талантов и, если представится случай, достаточно честолюбив, чтобы к этому стремиться. Некоторые вместо Аррунция называют Гн. Пизона, куда менее достойного уважения Августа. Достоверно то, что все они погибли при Тиберии, кроме Лепида.

Еще двое консуляров задели подозрительный нрав Тиберия: Кв. Гатерий, спросивший: «Доколе, Цезарь, будет республика оставаться без главы?» – и Мамерк Скавр, заметивший, что есть надежда на успех мольб сената, поскольку Тиберий не воспользовался правом трибунской власти, чтобы воспрепятствовать консулам вынести вопрос на обсуждение. Тиберий был странным характером: он не хотел ни сомнений в своем титуле и праве, ни разоблачения его игры и притворства в отказах. Вот почему, если я не ошибаюсь, он одинаково обиделся и на того, кто принял его слова за чистую монету и предположил, что у республики нет главы, и на того, чье разумное и очевидное замечание разоблачило его уловки. Он тут же вспылил против Гатерия, вероятно, как против слишком назойливого; Скавру же, к которому питал непримиримую ненависть, не ответил ни слова.

Гатерий, встревоженный гневом императора, после заседания сената отправился во дворец, чтобы попытаться умилостивить его. Застав того на прогулке, он бросился к его ногам. Тиберий, то ли потому, что гнев еще не утих, то ли из отвращения – как толкует Светоний – к низкопоклонству, попытался отойти. Но, по несчастью, его ноги запутались в объятиях умоляющего, и он упал. Гатерий едва не был убит на месте солдатами охраны. Однако опасность, которой подвергся человек такого ранга, ничуть не смягчила Тиберия: лишь Ливии пришлось употребить все свое влияние, чтобы его умилостивить.

Мольбы, которыми сенат утомлял Тиберия, настойчивые просьбы принять власть в конце концов возымели действие. По Тациту, он просто перестал отказываться. Светоний же утверждает, что он согласился объявить о принятии императорской власти, но с жалобой на вынужденность взвалить на себя тяжкое и обременительное бремя. Он даже дал понять, что это лишь на время, не называя срока, сказав буквально следующее: «До тех пор, пока не настанет момент, когда вам покажется справедливым дать моей старости некоторый покой».

Чтобы убедить всех в искренности своей скромности, он упорно отказывался от некоторых титулов и почестей, украшавших первое лицо в государстве и придававших ещё больше величия главе империи. Так, он ни за что не соглашался, чтобы двери его дворца украсили гражданским венком. Он никогда не принимал имя «отца отечества», и когда сенат и народ неоднократно настаивали на этом, он наконец изложил причину своего отказа – весьма своеобразную, словно указывавшую на его недоверие к самому себе.

«Если бы вы когда-нибудь, – сказал он, – усомнились в моих чувствах и преданности вам (да избавят меня боги от того дня, когда я доживу до такого несчастья и стану свидетелем вашей перемены ко мне!), но если бы это случилось, имя „отца“ перестало бы быть для меня почётным и обратилось бы против вас – либо как упрёк в опрометчивости за то, что вы его мне дали, либо как свидетельство противоречивости ваших суждений обо мне».

Можно сказать, что это была скромность, доведённая до крайности. Гражданский венок и титул «отца отечества» были, строго говоря, лишь обязательствами быть мягким и человечным. А какое представление складывается о государе, который не желает брать на себя подобных обязательств?

Его нельзя осуждать, но удивительно, что он отвергал даже прерогативы, которые не были просто почётными званиями, а могли считаться атрибутами и опорами верховной власти. Так, он долгое время не допускал, чтобы приносили клятву в соблюдении его настоящих и будущих постановлений, хотя сам клялся соблюдать законы Августа. Обычай возобновлять эту клятву в начале каждого года установился при его предшественнике и сохранялся у последующих императоров. Тиберий же долго противился этому, приводя довод, схожий с тем, по которому он не принимал титул «отца отечества».

«Я всегда останусь неизменным, – говорил он, – и не переменю своего поведения, пока сохраняю рассудок. Но чтобы избежать последствий, сенат должен остерегаться связывать себя клятвой перед кем бы то ни было из смертных, кого случай может изменить».

Он дошёл даже до отказа от преномена Император, но при этом полностью осуществлял связанную с ним власть – основу всего величия Цезарей. Поэтому, если мы называем его императором, то лишь потому, что учитываем суть, а не титул, которого он никогда не принимал и который не встречается ни в надписях, ни на монетах, отчеканенных в Риме.

Прозвище Август было для него как бы наследственным, и он позволял его себе присваивать. Но сам он почти никогда его не употреблял, разве что в письмах к иностранным царям или князьям.

Он именовал себя просто Тиберий Цезарь или Тиберий Юлий Цезарь, добавляя трибунскую власть и великий понтификат, а также прозвище Германик – в честь подвигов своего племянника в Германии, и титул император в значении «победоносный полководец».

Что касается имени господин или владыка, он всегда отвергал его, следуя примеру Августа, с негодованием и часто говорил: «Я – господин своих рабов, полководец солдат и глава прочих граждан».

В этой сдержанности Тиберия по отношению к почётным