Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

28 июля. Я верю, что есть Жизнь вечная и что я к ней причастен или могу быть причастным. Я знаю, что должен заслужить право быть причастным к Ней. И эта вера есть для меня критерий моего отношения к людям, книгам, музыке, картинам.

16 августа. 14-го было вдохновение. Если его нет, надо каждый день работать, и тогда придет. Почему не работаешь? Во-первых, не знаешь, во-вторых, кажется неинтересным, в-третьих, физическая вялость, в-четвертых, игнавия. Третье — проходит, когда заставишь себя заниматься; первое и второе — надо побороть. Два вида вдохновения: подготовленное и неподготовленное, то есть самопроизвольное.

У Гамсуна много наворочено вокруг женщины и любви, но всё же благополучных концов нет. Значит, если и находит он что-то у женщины, то только как отрицательное. Нагель не женится на Дагни, а топится.

4 сентября. Неверно, что если жизнь бессмысленна, то нет теории бессмыслицы и бесцельности жизни. Утверждение говорит: жизнь бессмысленна и бесцельна, потому что то-то и то-то. Но это уже теория. Затем, отрицание всякого определенного смысла и цели не есть вообще отрицание смысла и цели, как это показано в «Критерии». Затем, отрицание некоторой определенности, и даже всякой, само не должно быть слишком неопределенным. И неопределенность здесь может быть, во-первых, в отрицании возможности обсуждения и мысли, и это уже не неопределенность, но некоторая определенность, значит, наоборот, отрицает неопределенность, эта неопределенность только непоследовательность, то есть неспособность и нежелание думать. Во-вторых же, это неумение думать и рассуждать, само рассуждение становится неопределенным, так что есть предмет мысли, не только неопределенное ощущение, но нет соответствующего ему выражения, как это у меня и было до вестников. Значит, во-первых, отсутствие предмета мысли и, во-вторых, неумение изложить его. Значит, есть предмет мысли — некоторая неопределенность, — отличный от ощущения некоторой неопределенности. В чем отличие? Во-первых, есть некоторая реальность, но это не предмет мысли, это ощущение, во-вторых, эта же реальность как предмет мысли. Она станет предметом мысли, когда душа или я, отбрасывающий от себя всё мое, как не-я, обратит на него внимание. Тогда реальность из субъективной станет абсолютной — предметом мысли. При этом без некоторого моего воздействия она субъективна, мое же воздействие на нее сделает ее абсолютной. Но я, действующий на нее, тот я, который отбросит всё мое, как не-я. То, что здесь сказано, надо понимать широко: как границу во всяком исследовании, писании, искусстве: субъективное или абсолютное, и субъективное — само субъективно, абсолютное же если само, то или невидимо и невысказываемо, или субъективное, выдаваемое за абсолютное. Это не значит, что я отрицаю его самостоятельность и независимость от меня, но я так устроен и создан, что должен устранить себя, а не просто быть, чтобы иметь его: «Ибо Царствие Небесное силой берется». Различные степени абсолютного требуют различной степени устранения моего, и последняя — полного.

30 октября. Сны.

Он умер, и ему готовят гроб, один уже готов, а второго всё нет. Я иду к хозяйке и говорю: что же это такое, всё нет второго гроба. Она смеется: но сегодня же праздник. Какой праздник, говорю я, вчера он только умер. Но вспоминаю, что, действительно, на сегодня назначен пирог. Впрочем, говорит она, вот второй гроб, мальчик отнесет его вам.

Я возвращаюсь домой. Наконец-то ты пришел, говорит мама. Лида растирает в тарелке булку с кремом. Мама пугается: зачем ты это делаешь? Я сообщаю, что уже всё готово, гробы есть, можно хоронить. Когда я вошел в комнату, мне стало как-то легче: обычная наша комната, мама, Лида. Но оттого, что стало легче, стало тяжелее и так плохо, что я проснулся.

Из середины (другого) сна: мальчик бежит по лестнице. Это же кощунство, думаю я, вчера только он умер. Я хватаю мальчика за ногу, он падает, разбивает себе лоб. После этого он полгода пролежал в больнице; всё же думаю: не кощунствуй.

Я написал в прошедшем времени — «пролежал». Это надо было написать в будущем времени — «пролежит». Я знал, когда он упал, что он пролежит в больнице именно полгода.

Когда я замкнусь на год, я закончу «Соблазны» и займусь «Принадлежностями». Если удастся привести их в порядок, я закончу их так: «И вот я дошел до настоящего мгновения. Вот жизнь — полвека, и она уже как не моя. Была ли она? Мне кажется, она есть только сейчас как несуществующая и бывшая, и она кончилась, хотя и не была. Научила ли чему-либо? Я стою „Перед Принадлежностями чего-либо“, как стоял перед ними четверть века назад. И каждое мгновение было как это: жизнь всегда была как несуществующая и бывшая. Еще к этому мгновению принадлежит неудовлетворенность и томление: я ощущал себя кусочком грязи, прилипшим к мгновению».

16 декабря. Я сомневаюсь, чтобы у меня была свобода воли, когда я должен решить или предпринять что-либо, ставя себе какую-либо цель. Во-первых, сомнительно, чтобы цель не нарушила моей свободы выбора. Во-вторых, желание ограничить свободу. В-третьих, незнание последствий тоже может ограничить. В-четвертых, мне может опротиветь моя свобода, так что я сам откажусь от нее. Но я верю, что обладаю свободой немотивированных, бесцельных и бесполезных поступков, которые нельзя даже назвать поступками, так как они почти не связаны с чем-либо внешним. Я верю в свою свободу, но только тогда, когда она почти не приводит к каким-либо заметным последствиям. Но свобода принять интуицию? Не обусловлена ли благодатью? Соблюдение закона (по отношению) к себе или к Богу? Не обусловлено ли оно сознанием закона? Но если акт перехода к трансцендентальному характеру свободен, то после перехода не обусловлен ли я законами трансцендентальной свободы?

1951

14 января. Евангельская любовь. «Любите друг друга» (Евангелие от Иоанна) часто заменяется: любите только друг друга, а других ненавидьте. Или сентиментальным любованием, или таким же сентиментальным умилением. Когда я в Свердловске дал уборщице свой завтрак, а она расплакалась, и я умилился, мне стало противно от мысли, что сейчас может прийти мысль о том, что я сделал хорошо, и я только повторял себе: подлец, подлец. Но истинное умиление было, когда я получил слезный дар в Чаше или на кладбище. Какая должна быть любовь? Я здесь ничего не знаю и знаю только, что она должна быть без мирного умиления, когда оно происходит от любования собою, без всякой сентиментальности, жалости к себе, без всякого индивидуального предпочтения, при этом