Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

только индивидуальная, то есть я не должен любить человека потому, что у меня с ним особые связи: родственные, сочувствия, общности, но первого попавшегося, и при этом не должен любить людей вообще, но этого первого попавшегося и так, как будто он мне самый близкий.

У меня нет дара любви, или рассуждение убило его. Я хочу думать, что я вступил на какую-то самую низшую, предварительную ступень любви и сильно отстал от других людей, но на этой ступени я стою прочно. Эта ступень — понимание непонимания и ужаса непонимания, то, что Л. называл: «отец не понимает сына»; никто никого не понимает, и от этого сочувствие к каждому, и в особенности к виноватому, когда он один, брошен другими; боль бытия. От этого жалость, связанная с сочувствием, к тем, кто совершает грех, как это было давно, когда я увидел в автобусе женщину и мужчину, связанных, как мне казалось, грехом, и когда закончился мой душевный праздник.

Не здоровые имеют нужду во враче, но больные, в этом начало любви. Осужден грех, но к тем, кто совершает грех, — жалость и любовь, жалость за то, что им грозит потеря души, и любовь, как к несчастным: наиболее несчастен — грешник, ведь хуже того, что с ним будет, не может быть; жалость и любовь, так как, может быть, он заранее осужден, не имея благодати; жалость и любовь от боли бытия, иначе быть не может, и эта боль бытия наиболее сильно осуществляется в нем — в грешнике, он потому и грешен, что бытие тяжело. Всё это индивидуально, к вот этому человеку, первому попавшемуся, сейчас стоящему передо мной. Но это не значит, что оправдан торжествующий грешник, в особенности тогда, когда совершает грех (по отношению) к другим, или грешник вообще, не стоящий сейчас передо мною; «грешник вообще», неиндивидуальное имя, связанное с величайшим грехом, мне трудно отделить от самого греха. Я не знаю, что было бы, если бы он сейчас оказался передо мною поверженный, я не представляю его как вот этого человека, но как сам грех, его имя — символ греха.

19 мая. Во-первых, я был в Келомякках и прочитал там четыре Евангелия и Апокалипсис. Во-вторых. За год после «Квадрата миров» ничего не закончил: «Числа» довел до опровержения системы квадратов. При этом и написанное надо исправлять. Из четырех диалектических трактатов первый довел до половины, или трех четвертей, и пока оставил. Трактат о «Небе и но» пишу уже 3 или 4 месяца. Почти дошел до конца и опять начал сначала. Это похоже на то, что было до «Вестников».

Сейчас передают Собинова: Ленский, Ромео, Левко, Лоэнгрин, и очень стало нудно и тоскливо; кажется, он неплохой тенор, но почему я никак не могу отделить его гения от адвокатского, журналистского, либерально-интеллигентского окружения предреволюционного времени? А может быть, он плохой тенор и потому, слушая его, я не могу отделить его от его времени? Что здесь нудно? Кажущееся благополучие, порядочность и поверхностность. Несильно били — вот и порядочны; кроме того, неприлично было быть непорядочным. Затем вся эта жизнь: утром прислуга подает чай, кофе и свежую газету, газета входит в завтрак. Затем днем — присутствие, адвокатство. Вечером — театр или несерьезная болтовня на серьезные темы и с претензией на серьезность. «День проходил как всегда: в сумасшествии тихом». Блок был связан со всем этим, но всё же понимал, как это нудно и противно. Всё это очень антирелигиозно: говорить легкомысленно о Боге хуже, чем совсем не говорить о Нем.

19 августа. У Тынянова и вообще формалистов много интересных наблюдений и остроумных объяснений. Так же как исторический подход к Евангелию и Библии дает много интересного, но обходит главное, так и объяснения формалистов. Тынянов объясняет, почему возникло определенное стихотворение, кого Пушкин имел в виду, кого пародировал или кому отвечал, смену стилей и их борьбу. Может, всё это и так, но, помимо этих исторических условий, существует еще и метафизический смысл стихотворения, который имеется вопреки историческим и бытовым условиям. Пушкин сел писать потому, что хотел ответить Катенину, или потому, что ему нужны были деньги, или по какой-либо другой причине, до которой, в конце концов, никому нет дела. Когда же его коснулся «божественный глагол», то он написал уже не только ответ Катенину, но помимо своей воли вложил и другое содержание. Вот это содержание формалисты обходят. Существует два объяснения исторической и внеисторической метафизичности. Может быть, и первое имеет право на существование, но второе вернее. Если Форкель объясняет Баха симметрией, то, во-первых, это неверно, для Баха как раз характерно нарушение симметрии или равновесия — небольшая погрешность в некотором равновесии, а во-вторых, ничего не объясняет, потому что можно спросить: а зачем нужна симметрия? Но существует, мне кажется, два окончательных ответа, и разумный человек уже не спрашивает почему. Эти ответы: Бог и небольшая погрешность в некотором равновесии. К этому сводится и формула Баха.

1952

7 января. Опровержение солипсизма. Как могу существовать только я сам, если само не реально в применении ко мне, но только к Богу? Именно сам я, то, что делает меня самим, есть первая, основная иллюзия, создающая все другие.

13 января. Это опровержение, или, вернее, устранение, солипсизма будет общим. Но затем потребуется еще специальное. Устраняя от себя всё свое, что не-я, я не дохожу до себя. Если законно сомнение в другом, то еще более законно сомнение в себе самом. Может, это и имеет в виду индусская философия в формуле «ты есть я», хотя вряд ли, потому что я устраняю именно я: пусть будет не по моей воле, а по Твоей — вот общее опровержение солипсизма. Причем это так и есть, то есть не по моей воле, надо это понять, так как я думаю, что могу что-то сделать по своей воле, и от этого видимость. Думая, что я могу что-то сделать по своей воле, я придумываю к тому, что есть не по моей воле, а по Твоей, свои собственные категории. Это — предельная форма мысли.

Специальное опровержение солипсизма. Мое — непосредственная данность. Надо отличать мое как непосредственную данность мне от своего как принципа своеволия, не непосредственности. Тогда с устранением всего своего не устраняется мое как непосредственная данность, наоборот, она впервые полностью открывается. Эта непосредственная данность и что, то есть некоторая чистая качественность без всякой предметной формы, освобожденная от мысли, и есть сущность — что. Может ли это что без всякого самого остаться, то