Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Ниже — второй пункт.

«Назначить Кузьмина Н. Е. слесарем по ремонту оборудования в мастерскую с 1 ноября 1983 г.».

Ни слова про недостачу.

Ни слова про акт, про комиссию, про четыре тонны двести, про удержанные триста рублей. «В связи с переводом на другую работу», и всё.

Так это и делается.

Когда человека снимают по-настоящему, в приказе пишут «за», и это ставит крест на всей его дальнейшей жизни в хозяйстве. А когда его просто убирают, пишут «в связи с переводом», и человек остаётся человеком.

Кузьмину было пятьдесят четыре года.

До пенсии ему оставалось шесть лет, и последние эти шесть лет он теперь должен был отработать слесарем в мастерской, с окладом сто десять вместо ста шестидесяти.

Мужики читали приказ группами.

Читали молча и расходились, и никакого злорадства я не заметил ни у кого, и никакого сочувствия тоже, а было то тяжёлое общее настроение, которое бывает, когда всем неудобно.

Первым вслух заговорил Гнидин.

— Ну и кто теперь на складе будет?

— Не написано.

— Вот и я говорю.

Дудник, стоявший рядом, выдал то, что через два дня стали повторять все:

— Кошмы теперь не будет.

Кошма тут была ни при чём.

Кошма была словом, которым назвали вещь, для которой у нас слова не было: способность одного конкретного человека добывать то, чего нет в природе.

За девять лет Кузьмин добыл, если считать только крупное: трубу на ферму, шифер на склад, стекло для клуба, кошму, одиннадцать огнетушителей и станок, который в семьдесят восьмом привезли неизвестно откуда и до сих пор стоит у Мещерякова.

Всё это стоило хозяйству неучтённой солярки.

Точную цифру не знал никто, и я подозреваю, что сам Кузьмин её тоже не знал, потому что он вёл всё это в голове.

— Он не воровал, — обронил вдруг Прохоров.

Все повернулись.

— Он менял. Это разные вещи.

И ушёл в мастерскую, и больше на эту тему при мне не говорил ничего.

Веник был доволен.

Он не радовался вслух — на это у него хватало ума, — но по нему было видно, что он считает дело сделанным.

Он подошёл ко мне во вторник.

— Вы были неправы.

— В чём?

— Вы говорили, что ничего не будет. А приказ есть.

Я посмотрел на него.

Стоял конец октября, было холодно и сыро, он был в новом ватнике, купленном в сельпо, и в этом ватнике он выглядел совершенно нелепо, потому что ватник сидел на нём как на вешалке.

— Эдуард. Ты приказ читал?

— Читал.

— Что там написано?

— «В связи с переводом на другую работу».

— Вот. А про твой акт там написано?

Он помолчал.

— Нет.

— И нигде не будет написано. Через год никто не вспомнит, что был акт. Вспомнят, что Кузьмина перевели.

— Но результат достигнут.

— Результат достигнут, — согласился я.

Он ушёл, и я остался с очень нехорошим чувством, потому что результат действительно был достигнут, и я действительно ошибался, когда говорил, что ничего не будет, и всё равно всё это было плохо.

Про то, кто будет на складе, гадали три дня.

Гадали в мастерской, в курилке, на ферме и в сельпо, и версий было четыре: Гнидин, Твердохлеб, кто-нибудь из района и «поставят бабу».

Все четыре были неправильные.

Мужики при этом обсуждали не человека, а свойства.

— Надо, чтоб хваткий был.

— Хваткий не удержится. Проверять будут.

— А если не хваткий, то на кой он?

— Ну, чтоб сходилось.

— Сходиться и я умею, — вставил Гнидин. — Ты мне трубу достань.

Вот на этом обсуждение обычно и кончалось, потому что дальше начиналось то, чего вслух не проговаривают.

Дальше начиналось вот что: всем нужен был человек, который будет делать то же самое, что Кузьмин, только чтобы его при этом не поймали.

И все это понимали.

И все понимали, что человека, который девять лет назад согласился на это, второй раз в природе не найдётся, потому что теперь на складе будут проверять по два раза в год.

— Кончилось, — подытожил Дудник.

— Что кончилось?

— Ну вот это всё. Кончилось.

Кузьмин поймал меня в среду.

Поймал он меня у весовой, куда я приехал с последней машиной семенного зерна, и поймал не случайно: он там стоял и ждал, и по нему было видно, что ждёт он именно меня.

— Петя. Пойдём отойдём.

Мы отошли за весовую.

Там ветер не так дул, и там стояли пустые ящики, и он сел на ящик, а я остался стоять.

— Ты приказ видел?

— Видел.

— Ну вот.

Он достал папиросы, закурил и посмотрел на меня снизу вверх.

И я приготовился ко всему.

Я приготовился к тому, что он мне сейчас скажет про очкарика, про то, что я его прикрывал, про то, что я знал и молчал. Я даже приготовился к тому, что он меня ударит, хотя ударить он не мог по возрасту и по характеру.

Ничего этого не было.

— Ты не думай, что я тебе мстить буду. — Голос у Кузьмина был совершенно спокойный. — Мне мстить не за что и нечем. Я с первого числа слесарь, я тебе теперь никто.

— Николай Егорыч…

— Погоди. Я тебе не за этим.

Он затянулся.

— Я тебе объясню, что будет, — сказал он. — Не потому, что хочу тебя расстроить, а потому, что тебе через год бригаду брать, и ты должен понимать.

— Мне бригаду никто не предлагал.

— Предложат. Ты слушай.

И он мне рассказал.

Он рассказывал минут двенадцать, спокойно, обстоятельно, без единого злого слова, и я стоял и слушал, и с каждой минутой мне становилось хуже.

Он рассказал, как это работает.

Как в районном объединении сидит человек по фамилии Круглов, с которым он знаком с семьдесят пятого года и который решает, кому и что отгружать сверх фондов. Как на станции есть кладовщик, у которого раз в квартал остаётся неоформленное. Как в Новосёлове есть мужик, который держит склад стройматериалов и которому нужна солярка, потому что у него котельная.

Как эти люди не знают друг друга, а знают только его.

— Вот это и есть всё моё хозяйство. Восемь человек. Ни одной бумажки. Только я.

— И что теперь?

— А теперь ничего. Я их с собой не унесу