Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Он сидел рядом и всё это перекладывал.

— Коль. В понедельник спецовку сдать.

— Ага.

— Распишешься в ведомости.

— Ага.

Дроботиха стояла в дверях и смотрела на стол.

— Я ему сала положу. — Куску-то ничего не сделается.

— Мам, там отберут.

— Кто отберёт?

— Так положено.

Она постояла и вышла.

Я тоже собрался идти, и тут он меня остановил.

Остановил он меня тем, что заговорил первым, чего за полгода не делал ни разу.

— Дядь Петь.

— Ну.

— Он ко мне каждый день ходит.

— Мишка?

— Ага.

Я сел на табуретку.

— Мешает?

Дробот подумал.

— Не. Не мешает.

И опять стал перекладывать носки, и больше в тот вечер не проронил ни слова.

Проводы назначили на субботу двадцать девятого.

И тут получилась накладка, которую я не сразу заметил, а когда заметил, было поздно.

Двадцать девятое — это была моя свадьба.

Она стояла на двадцать девятое с первого октября, и в селе про это знали, и столы уже собрали, и мясо перевесили в погреб.

Проводы поставили на тот же день, потому что явка седьмого.

Между двадцать девятым и седьмым надо было провести двоих призывников, и суббота была одна, и вторая суббота — пятое ноября — упиралась в Октябрьские.

Первой это сообразила тётя Нюра.

Она пришла к нам в четверг вечером, села и повернулась к матери:

— Марфа. У Сорокиной проводы двадцать девятого.

Мать положила ложку.

— Как двадцать девятого?

— Так. И у Дроботов.

Помолчали.

— И что делать? — спросила мать.

— А ничего не сделаешь. Их седьмого забирают.

Тут надо объяснить, как это устроено.

Дело не в том, что люди не могут выбрать, куда пойти.

Дело в том, что на проводы в селе идут все. Не приглашённые, а все: это не праздник, а обряд, и на него идут даже те, кто с семьёй не разговаривает.

Сорокина и Кузнецова, между прочим, помирились ровно на этом.

Кузнецова пришла к Сорокиной в четверг сама, первая, с курицей, и они три часа сидели вдвоём, и в пятницу Сорокина взяла у неё погреб под мясо.

Четыре года вражды кончились так.

А свадьба — это тоже все.

Восемьдесят два человека по материному списку, и большая часть этих восьмидесяти двух — те же самые люди.

— Перенести? — спросила мать.

Тётя Нюра посмотрела на неё.

— Второй раз?

В этом разговоре я не участвовал.

Я сидел за столом и ел.

Я сидел и слушал, как две женщины обсуждают мою свадьбу, и внутри у меня было очень тихо и очень пусто, и я поймал себя на одной мысли, которую сразу же затолкал обратно.

Мысль была такая: ну и хорошо.

Я её затолкал и стал есть дальше.

— Не переносить, — решила тётя Нюра. — Хватит. Второй раз нельзя, это уже примета.

— А как?

— А так. Пусть будет в один день.

Мать посмотрела на неё.

— Люди разорвутся.

— Не разорвутся. Проводы днём. У Сорокиных с двенадцати, у Дроботов с двух. Свадьба вечером, с шести. Кто хочет — везде успеет.

И вот на этом и порешили.

Людка узнала в пятницу утром, от матери.

Я пришёл к ней в пятницу вечером и застал её у себя дома, за столом, с платьем на коленях — она что-то подшивала по подолу.

Платье было готово. Белое, не длинное, с воротничком.

Она подняла голову.

— Слышал?

— Слышал.

— Ну как тебе?

Я сел.

— Нормально.

— Нормально, — повторила Людка и продолжала шить.

Она сделала несколько стежков.

— Я с Колькиной матерью сегодня разговаривала. В сельпо. Она пришла за консервами.

— И что?

— И ничего. Она мне говорит: «Люда, ты не думай, я к тебе вечером приду обязательно».

Я молчал.

— Она мне это говорила, — продолжала Людка, — стоя у прилавка, с сумкой, а у неё сын седьмого уходит. Она передо мной извинялась.

— Люд.

— Я не про то. — Она отложила платье. — Ты понял, что я говорю?

— Понял.

— Ничего ты не понял.

Она встала и отнесла платье в другую комнату, и вернулась, и села обратно.

— Меня не свадьба волнует. Свадьба будет. Народу придёт сколько придёт, отгуляем.

— А что?

Людка посмотрела на меня.

— Ты когда узнал, что в один день, — спросила она, — ты что почувствовал?

Я не ответил.

Я не ответил секунды три, и этих трёх секунд ей хватило.

— Ага.

Домой я шёл в одиннадцатом часу.

Село в тот вечер топило бани — пятница, — и над улицей стоял дым, и было тихо, и морозило: первый настоящий заморозок, лужи прихватило коркой.

У клуба горел фонарь.

Под фонарём стояли трое: Дробот, Мишка и Генка Сорокин.

Мишка что-то объяснял, размахивая рукой, а те двое слушали. Судя по движениям, объяснял он про портянки.

Я прошёл мимо и не стал подходить.

Прошёл я, кстати, зря.

Мне надо было в тот вечер подойти и сказать Мишке одну простую вещь — что через два года Колька вернётся и придёт в мастерскую, и что Мишка будет ему первым, к кому он зайдёт.

Я этого не знал наверняка.

Я знал только, что он был жив в девяностых, и этого мне бы в тот вечер хватило, чтобы соврать по-хорошему.

А я прошёл мимо, потому что было холодно и потому что мне казалось, что лезть не надо.

Дома мать сидела и ждала.

— Ел?

— У Людки.

— Ну и хорошо.

Она помолчала.

— Петь. Ты завтра костюм померь ещё раз. Тимофеевна подошьёт, если что.

— Померю.

— И побрейся с вечера.

— Мам.

— Что «мам»? Ты у меня один.

Это она уже говорила — в июле, перед сватовством, теми же словами.

Тогда у неё были мокрые глаза.

Сейчас это прозвучало ровно, как говорят про хлеб, и ушла к себе за занавеску, и я остался сидеть за столом один.

Глава 19

Приказ вывесили двадцать четвёртого, в понедельник, на доске у конторы.

Бумажка была маленькая, на четверть листа, и висела она между графиком дежурств по котельной и объявлением о том, что в четверг будет кино.

«Освободить Кузьмина Н. Е. от должности заведующего нефтескладом с 1 ноября 1983 г. в