Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

что кончилась уборка, и наступило то время года, когда бригадир перестаёт распределять людей по загонкам и начинает заниматься тем, что в нашем хозяйстве называлось «зимним ремонтом», а на деле означало полное отсутствие какой бы то ни было понятной работы при полном наличии плана.

План на зимний ремонт спускается в октябре.

В нём написано: восстановить одиннадцать комбайнов, девять тракторов, четыре сеялки, шесть косилок, и указаны сроки — к первому марта, к первому апреля.

Запчастей под этот план нет.

Их нет физически, ни по каким фондам: подшипники есть в апреле, вкладыши бывают, гидроцилиндров нет, электрооборудования нет с семьдесят девятого. Всё это знают, и всё это всё равно надо в план записать и по плану отчитаться.

Раньше это делалось так: Ситников, который был бригадиром до Лобанова, вообще ничего не писал.

Он вообще ничего не писал.

Он приходил в мастерскую, смотрел, что делают, и в конце месяца шёл к Сомову, и они вдвоём составляли отчёт из головы, и отчёт этот был ложью примерно наполовину, и никого это не смущало, потому что все понимали, что иначе нельзя.

Лобанов так не умеет.

Три недели он ходил по мастерской с фонариком.

Фонарик был у него китайский, из тех, что светят минут двадцать и потом садятся, и он с ним лазил под комбайны, стоящие под рубероидом за мастерской, и открывал бункеры, и щупал.

Над ним потихоньку смеялись.

Смеялись беззлобно: приходит бригадир, ложится под машину, светит, шевелит губами и пишет. Мишка это два раза показал в лицах, и получилось похоже.

Один раз он позвал меня.

— Лыткин, посмотри. Это вкладыш или мне кажется?

Я посмотрел. Это был вкладыш, и он был убитый.

— Убитый.

— Значит, пишу коренные.

— Иван Степаныч, коренных нет.

— Я знаю, что нет. — Он записал. — Я пишу, что надо.

Он завёл четвёртую тетрадь.

Первая — выход техники и выработка. Вторая — люди, табель, отгулы. Третья — заявки на запчасти. Четвёртая, октябрьская, — дефектовка: по каждой машине список того, что надо, с указанием, есть оно или нет.

Он её честно вёл три недели.

К концу третьей недели в ней было двести восемнадцать позиций, из которых в наличии было двадцать девять.

С этой тетрадью он пришёл на правление.

Правление было семнадцатого, в понедельник, и я на нём был, потому что меня опять позвал Сомов.

Лобанов доложил.

Доложил он ровно так, как привык за год: по списку, внятно, с цифрами. Сколько машин, что по каждой, чего нет.

Он говорил двенадцать минут.

Аркадий Павлович слушал его первые пять, а на шестой стал смотреть в окно, а на восьмой начал постукивать карандашом.

— Иван Степаныч.

— Да?

— Ты мне сейчас что докладываешь?

— Состояние по дефектовке.

— Я тебя не про состояние спросил. Я тебя спросил, к первому марта техника будет?

Лобанов посмотрел в тетрадь.

— Нет.

В кабинете стало тихо.

Дальше надо объяснить.

Он сказал правду.

Единственную правду, которая существовала в этом кабинете: при двухстах восемнадцати позициях дефицита и двадцати девяти в наличии техника к первому марта не будет, и не будет к первому апреля, и она вообще никогда не бывает, и её каждый год выводят в поле в мае в том состоянии, в каком она есть.

Все это знали.

Аркадий Павлович знал это лучше всех, потому что он председатель девятый год.

Но говорить это на правлении нельзя.

На правлении полагается сказать: «Будет. Работаем. Есть трудности по подшипникам, решаем через район». И тогда все кивнут, Гаврилыч запишет «решаем», и жизнь пойдёт дальше, и в марте будет то, что будет.

— То есть как «нет»? — спросил председатель.

— Так. Нет.

— А что ты предлагаешь?

— Я предлагаю сократить план.

Я закрыл глаза.

— Что сделать?

— Сократить план по восстановлению, — повторил Лобанов. — Оставить в нём то, что реально можем. Семь комбайнов вместо одиннадцати. Пять тракторов вместо девяти.

— И написать это в район.

— И написать это в район.

Аркадий Павлович положил карандаш.

— Иван Степаныч. — Голос у него был очень спокойный. — Ты давно бригадиром?

— Третий год.

— А я председателем девятый. И я тебе объясняю: план в район на сокращение не пишут. План в район пишут на выполнение. А потом, если не выполнили, объясняют почему.

— Так почему уже сейчас известно.

— Сейчас известно нам с тобой, — уточнил председатель. — А в феврале это будет известно им. Это разные вещи.

Тут бы всё и кончилось.

Ему велели бы переделать, он бы переделал, и никто бы ничего не запомнил.

Но встрял Тимофеев.

Тимофеев, главный инженер, у которого с Лобановым были свои счёты ещё с прошлой зимы, — и который, между прочим, сам за эту технику отвечал в первую очередь, — вдруг подал голос:

— Аркадий Павлович, разрешите.

— Говори.

— Я не понимаю, чего он мучается. — Тимофеев развёл руками. — Ну не хватает у нас снабжения, ну так и напишите нормально. Мы же не первый год. Взяли и записали: обеспечение ремонта ведётся в условиях ограниченной ресурсной базы. Всё.

В кабинете помолчали.

— Как? — переспросил Гаврилыч.

— В условиях ограниченной ресурсной базы.

Гаврилыч записал.

Аркадий Павлович подумал секунды три и кивнул.

— Вот. Вот это годится. Пиши так, Гаврилыч. И в план поставь одиннадцать, как спущено.

— А если не сделаем?

— А если не сделаем, у нас в отчёте будет написано, в каких мы условиях.

Я сидел на стуле у стены и очень тихо считал.

«Ограниченная ресурсная база».

Этой фразы я не произносил.

Я перебрал в голове всё, что произносил за последние два месяца, и этой фразы среди них не было, и придумал её сейчас Тимофеев, сам, из головы, за три секунды, в кабинете правления колхоза «Заря».

Он её не у меня взял.

Он её взял оттуда же, откуда я беру свои: из общего запаса, который у любого человека, работающего в такой системе, набирается сам собой, — и я четыре месяца подкладывал в этот запас, и он рос, и вот он начал производить сам.

Я это отметил и, честно говоря, испугался не сильно.

Гораздо сильнее меня в тот момент занимало другое.

Потому что Лобанов сидел красный.

Он сидел за столом, красный до шеи, с четвёртой тетрадью перед собой, и в этой тетради у него было двести