Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Я на него посмотрел.

— Ты чего хочешь?

— Я ничего не хочу. — Он поковырял землю сапогом. — Я говорю: если что, мы его перегоним ещё раз. Ко второму разу. Мужики согласные.

Вот это, если разобраться, было самое доброе, что я услышал за всю ту неделю.

Он предлагал мне вторую свадьбу.

Он предлагал её так, будто это техническая деталь, будто дело только в том, что продукт может выдохнуться, — а на самом деле он единственный из всех вслух признал, что перенос — это перенос, а не отмена.

— Спасибо, Мишк.

— Да ладно.

— Только не пейте.

— Ты чего! — оскорбился Мишка. — Оно закопанное.

Двадцать третьего утром встал ветер.

Юго-западный, сухой, и к десяти утра стало ясно, что даёт.

Мы вышли на восьми комбайнах и взяли за день триста семьдесят гектаров — рекорд сезона, и на току работали до двух ночи, и Сомов с Мещеряковым опять чинили сушилку.

К вечеру двадцать третьего осталось семьсот десять.

Семьсот десять — это два с половиной таких дня.

Двадцать четвёртого с утра было сухо, ветрено и солнечно.

Двадцать четвёртого сентября я выехал в шесть тридцать.

Не потому, что меня кто-то заставил.

Лобанов накануне вечером подошёл и объявил прямым текстом: «Завтра можешь не выходить». Выговорил он это при Сомове, чтоб было при свидетеле.

— Выйду.

— Лыткин.

— Иван Степаныч, у нас семьсот десять гектаров и три дня погоды.

— У тебя свадьба.

— У меня свадьба не назначена.

Формально это была правда.

Формально мы двадцать второго ничего не назначили и ничего не отменили, и суббота двадцать четвёртого висела в воздухе, и я в эту субботу поехал в поле, потому что стояла погода.

День был такой, какие в сентябре бывают три раза.

Небо чистое, без единого облака, воздух холодный с утра и тёплый к десяти, солома шуршит, соломенная пыль стоит золотым столбом за каждым комбайном, и на горизонте всё видно на двадцать километров.

Мы работали на дальнем поле, за Сухим логом.

Штурвальным у меня был Санька. Он в то утро сел рядом, посмотрел на меня и ничего не спросил, и я ему был за это благодарен больше, чем за решето.

Часов в десять мимо проехал Лобанов на мотоцикле.

Он проехал вдоль загонки, не останавливаясь, посмотрел на меня в кабину и поехал дальше, и это тоже было своего рода высказывание.

В двенадцать привезли обед.

Привезла бабка Настя, и с ней приехала Прохорова, которой в поле в тот день делать было нечего, и Прохорова привезла пирог.

Пирог был с рыбой, большой, накрытый полотенцем.

Она поставила его на стол под навесом, ничего не объяснила, и все ели этот пирог и тоже ничего не говорили, и я съел два куска.

Больше про пирог не вспоминали никогда.

К четырём я перестал думать вообще.

Это лучшее, что есть в такой работе, и ради этого её иногда и делают: восемь часов подряд ты держишь скорость, смотришь на кромку, слушаешь молотилку и не думаешь ни про что.

В шестом часу сломалась вторая «Нива».

Полетел подшипник вала соломотряса — тот самый, которого нет и который Мещеряков точит из втулки. Дудник встал, и мы полчаса вокруг него ходили, и потом Сомов приехал с летучкой, и до темноты его подняли.

Кончили в девять.

Взяли мы в тот день триста сорок.

А в селе в тот день было вот что.

Приехали Мещеряковы.

Не наш дед-токарь, а его свойственники из Тюменцева, муж с женой, лет по пятьдесят, которых звала тётя Нюра ещё в августе и про которых в четверг забыли.

Приехали они автобусом в полдвенадцатого.

Приехали нарядные: он в костюме, она в новом платье и в плаще, с двумя сумками, и в сумках были подарки — сервиз на шесть персон и что-то ещё.

Их встретили на площадке у конторы.

Встретила их, по стечению обстоятельств, Клавдия, которая шла в сельпо, и Клавдия, надо отдать ей должное, соображала быстро.

Она отвела их к тёте Нюре.

Дальше тётя Нюра посадила их за стол, накормила, объяснила про дожди и про уборку, и они посидели часа три, и уехали вечерним автобусом, и сервиз оставили.

Ничего страшного, в общем, не произошло.

Но по селу это пошло сразу, и пошло уже не как «дожди», а как история: «к Тихоновым гости приехали, а свадьбы нет».

Я узнал об этом в девятом часу вечера, от матери.

Она встретила меня в сенях.

— Мещеряковы приезжали.

— Какие Мещеряковы?

— Из Тюменцева. Нюрина родня.

Я стоял с полотенцем в руках.

— Их забыли?

— Забыли.

Мать взяла у меня полотенце и стала его вешать, и вешала она его очень долго.

— Нюра со мной сегодня не разговаривала.

— Совсем?

— Здоровалась.

К Людке я пошёл в десятом часу.

Она была дома. Тётя Нюра ушла к Кузнецовым — то ли по мясу, то ли чтоб нас оставить, — и Людка сидела на кухне одна и что-то шила.

Я сел напротив.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Они хорошие. Тётка Зоя мне в детстве куклу привозила.

— Люд.

— Что.

— Я в понедельник приду, и назначим.

Она кивнула и продолжала шить.

Я сидел и смотрел, как она шьёт, и говорить мне было нечего, и я начал объяснять — про семьсот десять гектаров, про то, что три дня погоды в сентябре бывают раз в месяц, про то, что если не взять сейчас, то потом и потери, и влажность, и что мужики бы всё равно вышли, и что я не мог не выйти.

Она слушала.

Она слушала внимательно, не перебивая, минут пять, и я говорил и слышал сам себя, и всё, что я говорил, было чистой правдой.

Потом она отложила шитьё.

— Петь.

— М.

— Ты мне сейчас объясняешь, как будто я тебя обвиняю.

— Нет, я…

— Я тебя не обвиняю. — Людка смотрела на меня спокойно. — Я всё понимаю. Хлеб. Я не дура и не барыня, я в этом колхозе выросла.

— Ну вот.

— Ну вот, — повторила она.

Она взяла шитьё обратно.

— Ты в шесть тридцать выехал.

— В шесть тридцать.

— Тебе Лобанов сказал не выходить.

— Кто тебе сказал?

— Клавдия. Ей Сомов.

Она сделала два стежка.

— Ты мог не выйти. Один день. Триста сорок гектаров