Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Историю эту он рассказывал раз в год, и с каждым годом в ней прибавлялось: как у них в шестьдесят девятом снегом накрыло невывезенное зерно прямо в буртах, и как весной это зерно пошло, и как всё поле у тока проросло, и как приезжала комиссия и ходила по этому полю, а оно зелёное.

Шаповалов слушал и кивал.

— Было такое, — подтвердил он неожиданно. — Я тогда в Новосёлове работал агрономом.

За столом притихли.

— И чего? — спросил Гнидин.

— И ничего. Директору выговор, зерно списали. — Шаповалов взял хлеб. — А поле правда было зелёное. Я его помню.

После этого разговор пошёл лучше.

Соловейчик записывал.

Записывал он подряд всё, что говорилось, и время от времени вскидывал «Зенит», и мужики от вспышки жмурились и переставали жевать.

Потом приехал Веник.

Он приехал на велосипеде, весь мокрый снизу, потому что дорога, и вошёл в вагончик с портфелем и с той степенью готовности, какая бывает у человека, которого вызвали.

Вызвал его Пыжов.

Вызвал он его, разумеется, из лучших побуждений — чтобы показать району, что у нас, в отличие от Новосёлова, есть штатный инженер по технике безопасности.

— А вот, товарищи, наш специалист! Молодой, по распределению!

Шаповалов кивнул.

— Ганин, — представился Веник. — Эдуард Вениаминович.

— Давно у нас?

— С шестого июня.

— Ну и как?

И Веник сделал то, что делает всегда.

Он повернулся к стене, за которой сидел Шаповалов, и показал рукой.

— Наглядная агитация оформлена на всех объектах. Это типовой стенд. На нём плакаты и папка с инструкциями по видам работ. Вот, товарищ Шаповалов, если позволите, я вам покажу.

И шагнул к щиту.

В вагончике стало очень тихо.

Тихо стало ровно на секунду, и эту секунду я запомнил в подробностях: Прохоров с полной ложкой в руке; Гнидин, у которого поехали вверх обгоревшие брови; Дудник, начавший очень внимательно рассматривать шпроты.

Веник взялся за папку.

Папка висела на гвозде, и, чтобы её снять, надо было приподнять и потянуть на себя, и вместе с ней потянулась бы вся фанера, потому что за три месяца она к гвоздю прикипела.

— Эдуард Вениаминович!

Это заорал Мишка.

Заорал он из угла, с нар, и заорал так, что вздрогнули все, включая Шаповалова.

— Эдуард Вениаминович, а вот скажи! Вот у меня вопрос!

— Слушаю.

— Вот если я на комбайне, а на мне телогрейка, — Мишка встал и начал показывать на себе, — а телогрейка ватная, а рукав вот тут разошёлся, — вот такой рукав, гляди, — это нарушение или нет?

Веник отпустил папку.

Он отпустил её и повернулся к Мишке, и лицо у него стало сосредоточенное.

— Свободные концы одежды при работе с вращающимися механизмами не допускаются. Это нарушение.

— А если я его подвяжу?

— Одежда должна быть исправной.

— А если исправной нету?

— Тогда работать нельзя.

— Так а если работать надо?

Дальше пошло то, что в мастерской называлось «завести Ганина».

Заводился он мгновенно и разговаривал потом минут по пятнадцать, и остановить его могла только Нина. Мишка это знал лучше всех и пользовался этим с июня, обычно чтоб потянуть время до конца смены.

В этот раз он тянул четыре минуты.

За эти четыре минуты Прохоров успел встать, обойти стол, сказать «дай-ка я тебе подолью, Пал Палыч» и сесть между Шаповаловым и стеной.

Больше к щиту никто не подходил.

Соловейчик хотел героя.

Он объяснил это Пыжову ещё на току, и Пыжов к обеду принёс ему готовое решение.

— У нас есть! У нас воин-интернационалист, орденоносец, вернулся в июне и сразу на уборку!

Соловейчик обрадовался ужасно.

— Где?

— Да вот он сидит!

Санька в это время ел.

Он поднял голову, посмотрел на Соловейчика, потом на Пыжова, и продолжил есть.

— Товарищ Кузнецов, — начал корреспондент, доставая блокнот. — Я бы хотел с вами буквально десять минут. У нас идёт серия «Хлеб и долг», и это как раз…

— Не.

— Что «не»?

— Не хочу.

Соловейчик растерялся.

Он был молодой и, по-видимому, ещё не привык к тому, что бывает «не хочу».

— Но почему?

— Не хочу, — повторил Санька и потянулся за хлебом.

Пыжов побагровел.

— Александр! Тут человек из района!

— Гена.

— Что?

— Не надо.

Пыжов на меня посмотрел, открыл рот, посмотрел ещё раз и закрыл.

Тут выручил Мишка.

Мишка выручил всех, и себя в первую очередь, потому что фотографироваться он хотел с той минуты, как увидел «Зенит».

— А меня можно?

Соловейчик посмотрел на него без всякого энтузиазма.

— Вы кто?

— Загорулько Михаил Петрович. Механизатор. Тринадцатый год.

— А… достижения?

— Полно, — сказал Мишка.

Через десять минут его снимали у комбайна.

Он стоял, положив руку на жатку, с очень серьёзным лицом, и Соловейчик заставил его переставить руку четыре раза, а Мишка каждый раз спрашивал, так ли.

Снимок вышел в районной газете двадцать девятого.

Подпись была: «Механизатор колхоза „Заря“ М. П. Загорулько: хлеб не ждёт».

Мишка купил одиннадцать экземпляров.

С Санькой я поговорил, когда все ушли смотреть, как снимают Мишку.

Мы остались в вагончике вдвоём: он доедал, я курил у двери.

— Санёк.

— Ну.

— Пыжов от тебя не отстанет.

— Знаю.

— Он в ноябре опять полезет. У него к Дню Советской Армии план.

Санька доел, отодвинул миску и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Пусть лезет.

— Тебе за это ничего не будет, но он тебе три года мозг сушить будет.

— Пусть сушит.

Я постоял.

— Я не спрашиваю почему. Я просто говорю, что можно один раз сходить и отделаться.

— Сходить и чего рассказать?

Вопрос он задал ровно, без вызова, и мне на него ответить было нечего.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Он собрал посуду — свою и мою, — и вынес, и сполоснул в бочке, и вернулся, и на этом разговор кончился.

Больше Пыжов при мне к нему не подходил ни разу, и я до сих пор не знаю, я ли на него как-то повлиял или само.

Уехали в шестом часу.

Шаповалов на прощание объявил Аркадию Павловичу, что по темпам мы третьи в районе, но что при такой погоде это ничего не значит.

Аппарат достали из-за щита в семь.

Достали спокойно, буднично, отряхнули от пыли и