Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ Капитан Соколов: к лётной работе негоден, к военной службе в мирное время негоден.

Председатель расписался, не поднимая головы, а сестра подала ему следующую карточку и выглянула в коридор.

‐ Следующий.

Часы в коридоре висели над дверью учительской. Пока я был внутри, минутная стрелка ушла на четыре деления, как и в сорок третьем. В конце коридора было окно во двор, и над крышами городка на восток тянулся связной По-2, низко, метрах на двухстах. Я простоял у окна, пока он не скрылся за трубой котельной.

Свидетельство о болезни мне выдали через несколько дней. Перед отъездом майор-сапёр стёр рукавом халата вопрос на доске напротив моей фамилии и ничего вместо него не написал, а на прощание протянул мне левую руку. Гуськов отвёз меня обратно в полк ждать приказа об увольнении. По дороге начался дождь, и на мокром бетоне у ангаров лежали жёлтые листья, нанесённые из бора. Батя стоял у КП, когда «бюссинг» въехал на поле.

‐ Ну?

‐ К лётной негоден. И к службе тоже.

Он кивнул и показал подбородком на столовую. За ужином на меня смотрели со всех столов, но никто ни о чём не спрашивал.

Я сдал эскадрилью Петру в тот же вечер: журнал боевой подготовки, список, кто на какой машине летает, и тетрадь с конспектами. Пётр раскрыл её, нашёл на полях Батино «Время?» и хмыкнул. За пролёт над госпиталем Батя снял его с полётов на три дня, и Пётр отсидел их на старте, споря с метеорологом о погоде на завтра.

Утром я пришёл на стоянку. Кондрат сидел на ящике у колеса и латал чехол с мотора, протаскивая через брезент парусную иглу. Он дослушал меня, не останавливаясь, затянул последний стежок и разгладил шов ладонью.

‐ Завод, — сказал он.

Моя машина ушла к Бурцеву. В первое же утро он подошёл ко мне на стоянке и кивнул на борт.

‐ Товарищ капитан, звёзды закрашивать?

‐ Не надо. Летай так.

Кондрат готовил машину к вылетам так же, как раньше для меня. Бурцев первые два дня забирался в кабину осторожно, а на третий попросил у Кондрата полосу от портянки под шлемофон.

Через три дня Батя посадил меня на старт руководить полётами. Мне поставили стол под навесом у начала полосы, радиостанцию, флажки и ракетницу, а солдат из стартового наряда каждое утро раскладывал на траве посадочное «Т» из белых полотнищ. Метеоролог по утрам выпускал у старта шар-пилот и следил за ним в теодолит, а потом диктовал мне ветер по высотам. Я вписывал в журнал время каждого взлёта и посадки, а в наушниках звучали те же голоса, что три года были рядом в воздухе: Пётр, Кузьмин, Дорохов со своим «можно». Когда садился Бурцев, на последнем развороте я видел киль со звёздами. В сентябре в полк пришло пополнение, шестеро младших лейтенантов прямо из училища, которые на войну не успели, и летали теперь в основном они.

Двенадцатого после обеда на посадку заходил Сазонов, самый молодой из шестерых. Круг он прошёл правильно, последний разворот выполнил вовремя и вышел на прямую точно по оси полосы, только колёс под ним не было.

‐ Девятый, шасси! Уходи на второй круг!

Он не ответил. Я выдернул ракетницу и выпустил красную ракету вверх над началом полосы на его курсе, потом вторую. Солдат из стартового наряда выскочил к «Т» и замахал красным флажком. Метрах на тридцати Сазонов увидел ракеты, мотор взревел, и машина с убранными колёсами пронеслась над «Т» и рванула вверх.

На стоянке он подошёл ко мне бледный, со шлемофоном в руке, постоял у стола, переминаясь, и долго не мог начать.

‐ Товарищ капитан, я на приёмник смотрел. Волну подстраивал.

‐ Шасси выпускают на круге, а не на прямой. Радио подождёт.

Вечером Батя записал Сазонову разбор в журнал полётов и на три дня посадил его в кабину на земле отрабатывать порядок действий перед посадкой. Мне он не сказал ни слова, только утром опять прислал на старт.

Вторую очередь объявили в конце сентября, и шестнадцатого октября из полка уезжали одиннадцать человек, среди них Клава и Нюра. Последняя накануне перебрала в парашютной все ранцы и сдала их по описи. Клава с вечера отдала свою тетрадь с расходом новому оружейнику, сержанту из пополнения, и заставила его расписаться на каждой странице. Утром уезжающие стояли у «бюссинга», женщины в новых шинелях и с фанерными чемоданчиками, и оружейники из Клавиного отделения по очереди жали ей руку. Потом она пришла ко мне на старт с банкой, завязанной тряпицей.

‐ Мёд с луком. — Клава сунула банку мне в руки. — По ложке утром и вечером, Меченый, проверять теперь некому.

Тем же «бюссингом» на станцию ехал Артём, отпуск ему подписали на месяц. Он подошёл ко мне последним, расстегнул нагрудный карман, показал под ним край шёлкового кармашка и застегнул обратно.

‐ Вернусь, а тебя уже не будет?

‐ Скорее всего.

‐ Тогда я тебе из Кирова напишу в Рязань.

Клава забралась в кузов сама, не дожидаясь, пока ей подадут руку. Артём влез за ней, и Гуськов тронул машину. Новый оружейник в первый же день вымел кучку от двери погреба, и Рыжий стал таскать свою добычу к ящику Кондрата у капонира: сначала гильзы, потом костяшку домино, а каску приволок последней.

В конце октября Пётр позвал меня вечером на мост через канал, который полк строил летом. Сели на перила над серединой. Вода в канале стояла чёрная, у свай под нами кружились жёлтые листья. Пока не стемнело, Пётр дописывал письмо Маше, пристроив блокнот на колене, и на полях у него появились перила, сваи и листья на воде. Потом он вырвал из блокнота чистый листок и написал на нём адрес отца на Придаче.

‐ Машу второй очередью отпустили, она уже в Моршанске, в больницу работать пошла. — Он сложил листок вчетверо и отдал мне. — Как меня отпустят, сразу свадьба, приедешь?

‐ Приеду.

‐ А сам куда? — Пётр толкнул меня плечом. — В инструкторы не просился?

‐ С такими лёгкими и в инструкторы не берут.

Пётр убрал блокнот за пазуху и долго смотрел на воду. Потом защёлкал костяшками.

‐ Груш три посажу, как твой отец велел. Ты в мае