Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ Мезенцев, короче ногу! Ты не на разбеге.

Строй отводили обратно к ангару и начинали сначала. Механики на стоянках бросали работу и смотрели, пока инженер не разогнал их по машинам.

Комэскам велели писать конспекты. Каждое занятие с эскадрильей полагалось заранее расписать в тетради и нести командиру полка на утверждение: тема, цель, учебные вопросы с расчётом времени и литература. За литературой я сходил к штурману полка. У него нашлись боевой устав истребительной авиации сорокового года, где бой вели звеньями по три машины, и наставление по производству полётов с оторванной обложкой. Я расписал тему «Атака одиночного бомбардировщика» на три листа, а Батя вернул тетрадь с одним словом на полях: «Время?». Напротив вопроса «Атака сверху сзади» я проставил сорок минут. В бою на неё уходило секунд восемь, от доворота до выхода вверх.

Полёты по плановой таблице начались со стрельбы по конусу. Горючее отпускали по лимиту, и каждый вылет был расписан по минутам. Накануне Клава весь вечер просидела в своём погребе над снарядами. На лётчика полагалось сорок бронебойных снарядов на обе пушки, и она окунала их головками в банку с краской по одному, ставила сушиться на доску и напротив фамилии записывала в тетрадь цвет. Красок набралось пять. Она определила мне жёлтую, которой немцы красили опознавательные полосы на фюзеляжах.

‐ А почему мне жёлтая?

‐ Её у немцев полсклада осталось. — Клава закрутила крышку на банке. — На тебя не жалко, Меченый.

Лётчик из второй эскадрильи таскал на двухместной полковой спарке конус, полотняный рукав метров шести на длинном тросе. Заходить на рукав разрешалось только сбоку, огонь открывать не ближе ста пятидесяти метров, а выходить вверх и в сторону, ни в коем случае не пересекая трос. Батя повторил это перед вылетом.

С Артёмом взлетели в девять. Над бором за полем держалась утренняя дымка, и я нашёл спарку над железной дорогой на двух тысячах. Она шла на восток ровно, как по линейке, а позади на провисшем тросе болтался серый рукав, то задирая хвост, то проседая. Я забрал на триста метров выше, встал слева от неё параллельным курсом и перед атакой по привычке огляделся назад, насколько пускала бронеспинка. Сзади висел один ведомый.

Рукав рос в кольце прицела ровно и медленно. Он не отворачивал, не скользил, и навстречу не тянулось ни одной трассы. Я дал две короткие с двухсот метров, увидел, как полотно дёрнулось, и ушёл вверх и влево подальше от троса. Второй заход строил справа. В последний момент рукав мотнуло струёй от спарки, он выскочил из кольца, и очередь ушла под него в пустоту. На третьем заходе подошёл ближе и бил уже наверняка, пока снаряды не кончились.

‐ Спарка, я пятый. Отстрелялся.

‐ Понял, пятый. Рукав держится, давай второго.

Артём отработал за мной в два захода и оба раза уходил от троса дальше, чем требовалось. После нас стреляли Кузьмин, Дорохов и Косых, и спарка повела рукав к полю.

Над полем она сбросила его у края полосы. К рукаву кинулись все, кто был на стоянках. Первым добежал Рыжий и улёгся на полотно животом, стащить его удалось только вдвоём. Клава расстелила рукав на траве и пошла вдоль него с карандашом, отгибая края пробоин. Вокруг каждой пробоины на полотне остался цветной ободок: ткань сдирала краску с головки снаряда. Клава называла цвет, а Мезенцев записывал на обороте своей карты.

‐ Синяя. Жёлтая. Опять синяя. Чёрная.

Синих набралось одиннадцать, жёлтых девять, зелёных семь, чёрных шесть. Красных было две, и ещё одна красная полоса нашлась на железном кольце у горловины, куда крепился трос.

Батя записал оценки в журнал боевой подготовки прямо у рукава: Кузьмину «отлично», мне «хорошо», Артёму «удовлетворительно». Против фамилии Дорохова он поставил прочерк и велел повторить упражнение. Мезенцев молча вычеркнул на карте свою ставку на меня и отдал Гаврилову пачку немецких сигарет.

‐ Три года тебе за это ордена давали, а теперь отметки ставят, — Гаврилов толкнул Кузьмина локтем.

Кузьмин пожал плечами и пошёл сдавать парашют.

Назавтра Батя послал меня посмотреть со стороны, как Дорохов повторяет упражнение. На первом заходе тот потянулся за рукавом так, что трос мелькнул у него перед самым капотом, и я заорал в эфир.

‐ Выход! Вверх, вверх!

Он рванул вверх, отошёл в сторону и только там нажал кнопку.

‐ Разрешите второй заход?

‐ Разрешаю. Не ближе ста пятидесяти.

Второй заход он построил по всем правилам и дал три коротких. Вечером Клава насчитала на рукаве пять красных, и Батя поставил ему «удовлетворительно».

Через два дня приехал проверяющий из штаба воздушной армии, подполковник с жёлтым портфелем. Он начал с казармы и велел перезаправить одеяла так, чтобы края шли по нитке, и Кузьмин натянул вдоль ряда суровую нитку от первой койки до последней. Сапоги выстроили носками по половице. Под подушкой у Артёма подполковник нашёл пачку писем, перевязанную шнурком, и записал это в блокнот. Потом он вышел к погребу оружейников и остановился над тем, что Рыжий сложил у двери.

‐ Это что за склад? Убрать.

‐ Это не мусор, товарищ подполковник, — сказала Клава, поднимаясь из погреба. — Это пёс собирает, у него свой порядок.

Подполковник записал и это. Кучку убрали при нём. Наутро всё лежало у двери на прежнем месте и в прежнем порядке: наши гильзы, немецкие отдельно, костяшка домино, подкова и сверху каска.

Первый выходной выпал на воскресенье, двадцать четвёртое. Полётов не было не из-за погоды и не по приказу, а просто так, и никто не знал, что делать с таким днём. До восьми в казарме спали все, кроме дневального, а к десяти на стоянке собралась половина лётчиков. Артём в третий раз за утро полез протирать фонарь, и Кондрат прогнал его тряпкой. Кузьмин вырезал в кустах у канала ореховое удилище и сел с ним над взорванным мостом. Косых уснул на плоскости своей машины, накрыв лицо пилоткой. Я лежал в траве за казармой и пару раз поймал себя на том, что прислушиваюсь, не запускают ли где мотор.

В Москве в это время шёл парад. Старший радист сидел в дверях фургона с одним наушником на ухе и пересказывал на всю стоянку, какой фронт сейчас идёт по Красной площади. Когда он крикнул про Первый Белорусский, к фургону подтянулись все, кто