Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Я толкнул ручку от себя, просел метров на сто и выровнялся уже под ними. Звено прошло надо мной так близко, что я разглядел свежую заплату на брюхе у ведомого. Я сдвинул фонарь на ладонь и хватал ртом холодный встречный воздух.

‐ Третий, принимай группу. Ухожу на точку.

‐ Принял. — Кузьмин помолчал. — Второй, ведущего не бросать.

Артём дважды щёлкнул кнопкой и пристроился ко мне крыло в крыло. Восьмёрка без нас ушла ко второму поворотному, и Кузьмин тут же перестроил оставшиеся шесть машин в правый пеленг. До поля оставалось километров тридцать. Кашель то слабел, то снова не давал дышать, и на снижении я то и дело снимал руку с сектора газа, чтобы прижать перчатку ко рту. Артём на прямой стал называть мне высоту и скорость, хотя приборы у меня работали. Я притёр машину у самого «Т» и на пробеге закашлялся так, что меня повело к краю бетона.

На стоянке выключил мотор, а отстегнуться сразу не смог. Пальцы в перчатке не справлялись с замком, я стянул её зубами и увидел, что ногти у меня посинели. Я хватал воздух короткими глотками. Кондрат влез на плоскость, расстегнул замки сам и заглянул мне в лицо. Потом спрыгнул вниз и побежал к КП.

Полковой врач пришёл с санитарной сумкой и слушал меня прямо под крылом, переставляя трубку со спины на грудь и обратно.

‐ В госпиталь. Сегодня.

‐ Да я отлежусь в санчасти, — ответил я. — Это пыль, как обычно.

‐ В марте вы ко мне тоже не дошли. — Врач сложил трубку и сунул в карман. — Я записал.

Батя подошёл, когда врач уже писал направление у себя на колене. Он выслушал его и посмотрел на меня, привалившегося спиной к колесу.

‐ Сегодня. Не завтра.

Кондрат собрал мне вещмешок. Бритву, полотенце, две пары портянок и письма из Рязани, сверху сунул кусок мыла, завёрнутый в газету. В госпиталь меня повёз Гуськов на «бюссинге», всю дорогу он объезжал выбоины так осторожно, будто вёз полные бочки.

Армейский госпиталь занимал бывшую гимназию в городке километрах в сорока от поля. В приёмном покое у меня забрали гимнастёрку и сапоги, выдали байковый халат и кальсоны с завязками, а Звезду и ордена сестра-хозяйка переписала в толстую книгу и при мне заперла в железный шкаф. Палаты устроили в классах, и в нашей на стене осталась чёрная доска, на которой выздоравливающие мелом писали, кому сколько дней до выписки. Кроватей стояло шесть. Слева от меня лежал майор-сапёр без трёх пальцев на правой руке. Он учился писать левой и целыми днями переписывал в тетрадь газету, строчку за строчкой. На второй день он вывел на доске и мою фамилию, а напротив неё вместо числа поставил вопрос.

За первую неделю меня просмотрели вдоль и поперек. В рентгеновском кабинете было темно, холодный экран прижимали к груди, и голос из темноты велел вдохнуть и не дышать. Терапевт трижды заставил меня дуть в водяной спирометр и записывал, докуда поднимался его медный колокол. Окулист закрыл мне правый глаз деревянной лопаточкой, левым я дочитал таблицу только до четвёртой строки. Хирург долго разглядывал на свет снимок бедра, где у кости белел осколок величиной с ноготь, и спросил, беспокоит ли. Я ответил, что нет, и он что-то записал.

Уколы делали два раза в день. Сестра обходила палату с кюветой, в которой лежал шприц, и каждому говорила одно и то же.

‐ Потерпите, больно не будет.

‐ Без проблем.

Она не ответила и пошла к майору, который уже закатал рукав и отвернулся к окну.

На обходе я попросил начальника отделения, пожилого доктора в пенсне, написать в бумагах для комиссии хотя бы про связные самолёты: По-2 летает на трёхстах метрах, высота там не критичная. Он дослушал и посмотрел на меня поверх стёкол.

‐ Приступ вас и на трёхстах прихватит, капитан. А сажать машину кто будет?

По ночам майор часто не спал и курил в форточку, пока дежурная сестра сидела в коридоре. Однажды он спросил, чем я займусь после выписки.

‐ Не знаю пока.

‐ А я до войны чертёжником был. — Майор поднял правую руку и пошевелил двумя оставшимися пальцами. — Говорят, левой тоже чертят.

Днём ходячим разрешали гулять во дворе гимназии. Там росли два каштана, под которыми на скамейке с утра до обеда играли в шахматы, а у дальней стены немки в фартуках развешивали госпитальное бельё на верёвках от угла до угла. За оградой была станция, и я считал поезда: на запад шли пустые теплушки, на восток эшелоны с демобилизованными, с надписями мелом на вагонах.

На десятый день приехал Артём. Его привёз Гуськов, которого послали в городок за запчастями, и Артём выложил мне на одеяло пять яблок из сада у канала. Пётр водил эскадрилью. Дорохов дважды слетал с ним в паре и до сих пор об этом рассказывал, а к моей машине Кондрат никого не подпускал. Про себя Артём рассказал под конец.

‐ Дед пишет, мёд в этом году взяли, а тот улей, что к свадьбе, не трогал. — Он улыбнулся во весь рот. — А мне отпуск дают, командир, в октябре, в Киров.

‐ Брошку почтой пошлёшь?

‐ Сам отдам. — Артём тронул нагрудный карман, под которым был пришит шёлковый кармашек.

Через два дня над городком на высоте крыш прошла пара «лавочкиных» и над гимназией покачала крыльями. Майор-сапёр дошёл до окна, проводил их взглядом и спросил, не мои ли. Я ответил, что мои, и он вернулся к своей газете.

Вечером того же дня из полка переслали письмо от матери. Она спрашивала, не прислать ли к зиме шерстяных носков, и я ответил, что не надо, а про госпиталь не стал писать.

Комиссия заседала четвёртого октября в бывшей учительской на втором этаже. Ждали в коридоре на скамейке вдоль стены, человек двенадцать, у каждого на коленях конверт со снимками. Рядом со мной сидел капитан-артиллерист на костылях и всё спрашивал соседей, долго ли там держат. Сестра выходила из-за двери, называла фамилию, и очередной поднимался. Капитана вызвали передо мной. Минуты через три он вышел, сунул бумагу за отворот халата и, ни на кого не глядя, застучал костылями к лестнице.

За столом сидели трое врачей, посередине председатель, подполковник медицинской службы, а сбоку сестра со стопкой карточек. Меня поставили на середину комнаты в нательной рубахе. Подполковник