Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Спиридоныч сварил к завтраку кашу с тушёнкой, густую, как на праздник. В восемь у ангара был митинг. Ковригин с ящика прочёл указ, который радисты ночью записали, листок у него в руке дрожал. Батя вышел после него без бумаг, объявил, что вылетов сегодня не будет, и распустил строй, Пахомыч сразу повёз на полевую почту в дивизию пачку конвертов, перевязанную бечёвкой. Кондрат пробрался ко мне через шеренгу и молча сунул в руки куртку, сложенную вчетверо.

Юдин долго ходил один вдоль машин третьей эскадрильи. Опарин поймал нас обоих возле КП и достал фляжку. Налил по глотку в крышку, выпили по очереди. Он закрутил крышку и сказал, что ярусы делить больше не придётся. Юдин кивнул и ушёл к своим.

После обеда Батя разрешил желающим съездить в город, и кузов «бюссинга» заполнился за пять минут. Мезенцев сел у заднего борта с картой на коленях и вслух называл улицы, пока не выяснилось, что половины из них больше нет. До рейхстага добирались два часа: мостовые были забиты грузовиками, повозками и пехотой, которая шла туда же, куда и мы. На перекрёстках уже висели наши указатели, написанные от руки по-русски, а на углу у полевой кухни выстроилась очередь немцев с котелками и кастрюлями. Между колоннами Бранденбургских ворот бойцы по очереди фотографировались у кого-то трофейной «лейкой», а на изрешечённой квадриге над ними висел красный флаг.

Пахомыч оставил машину на площади и к рейхстагу не пошёл: какой-то ездовой уже примеривался к его запасному колесу. У ступеней толпились солдаты и ждали очереди, чтобы пробиться к колоннам. Внутри здание выгорело до кирпича, на голых железных балках купола сидели бойцы и махали вниз пилотками. Гаврилов с Мезенцевым сунулись было на лестницу к куполу, но часовой завернул их обратно. Колонны у входа и стены до высоты поднятой руки были исписаны углём, мелом и краской, и поверх одних надписей уже писали другие: фамилии, города, номера частей, «Дошли!», «Мы из Сталинграда».

Артём выпросил у кого-то кусок угля и нацарапал «Ситников, Киров». Кузьмин вывел рядом «Кузьмин, Барнаул» ровными печатными буквами, подумал и приписал ниже помельче: «Лена». Пётр встал на цоколь колонны и дотянулся повыше: «Воронов, Воронеж». Косых написал свою фамилию, постоял, глядя на неё, и добавил рядом «Ремизов», а уголь отдал Бурцеву. Бурцев мелко пристроил свою фамилию ниже, чтобы не залезть на чужое. Через полвека с лишним, когда здание перестроят, часть этих надписей так и оставят на стенах. Когда очередь дошла до меня, я написал «Соколов, Рязань».

Стоявший за нами сержант-пехотинец с забинтованной кистью разглядел голубой кант у Артёма на погонах.

‐ Лётчики? Над Зееловом не вы крутились?

‐ Мы, — сказал Артём.

‐ Ну, тогда спасибо. — Сержант протянул ему здоровую руку.

Мимо Карлсхорста ехали под вечер. У училища по-прежнему ходили часовые, а на ступенях подъезда сидели две девушки-связистки и ели из одного котелка.

Вернулись засветло. Механики за это время отмыли машины от цементной пыли. Кондрат прошёлся по моей бензином с ветошью от винта до хвоста, потом отступил подальше и посмотрел на киль, где стояли звёзды.

‐ Краску сдавать, командир?

‐ Оставь.

‐ И то верно. — Он подумал. — Подкрашивать всё равно придётся, облезут.

Потом он достал из кармана гимнастёрки книжку, куда карандашом записывал звёзды, и под последней строчкой провёл черту через всю страницу.

Косых сидел на крыле своей машины, болтал ногами и учил Бурцева свистеть в два пальца. У Бурцева выходило одно шипение.

Я сел на колесо и написал матери. Вышло пять строчек: война кончилась, руки-ноги целы, когда отпустят, не знаю, но приеду. Сложил письмо треугольником и отдал Ковригину. Пётр пристроил лист на крыле соседней машины, и на полях его письма Маше появился рейхстаг с флагами на каждой башне. Артём заглянул ему через плечо и попросил такой же на своё письмо, деду под Киров, и Пётр нарисовал ему рейхстаг поменьше в углу листа.

К вечеру передали, что наши взяли Прагу, и Гаврилов на всю столовую напомнил, что он так и говорил. Мезенцев достал свою карту и молча поставил против его фамилии крестик. Против моей тоже.

Спиридоныч к ужину сварил в котле баранину, которую Пахомыч выменял у немецкого хуторянина на канистру синего бензина из третьего бака, и выставил на столы по сто грамм. Батя поднял первый тост за Победу, второй за полк, третью пили молча, все встали, и Спиридоныч у котла снял колпак.

Лукин растянул гармонь и заиграл «Смуглянку». Гаврилов вытащил в проход Мезенцева, который был выше его на голову, и они прошлись под неё вдвоём, наступая друг другу на сапоги, пока вся столовая не начала хлопать в ладоши. Клава в углу дописала что-то в свою тетрадь с расходом, закрыла её и завязала тесёмкой крест-накрест.

К десяти вечера по московскому все опять собрались у фургона с громкоговорителем. На этот раз радисты подняли его на крышу. Батя с замполитом встали у колеса, и оба смотрели не на громкоговоритель, а на поле. Кто-то из механиков подставил командиру ящик, но тот так и не сел. Диктор объявил салют в честь Победы, тридцать залпов из тысячи орудий. Залпы доносились глухими тяжёлыми ударами, после каждого поднимался шум толпы, и в этом шуме тонул следующий.

Кондрат курил возле меня, пряча огонёк в кулак. Кузьмин считал вполголоса. На девятнадцатом кто-то крикнул «ура», он сбился, начал с того места, где, как ему казалось, остановился, и досчитал до двадцати восьми, когда залпы кончились.

Когда громкоговоритель замолчал, я пошёл в столовую. Ковригин был уже у календаря. Он послюнил карандаш и обвёл девятое.

Глава 20

Распорядок мирного времени прислали из дивизии восемнадцатого июня, отпечатанный на машинке под копирку. Ковригин прибил первый экземпляр в столовой возле лапшинского календаря, второй унёс на КП, а с третьего велел каждой эскадрилье снять копию от руки. Подъём в шесть по московскому, физзарядка, завтрак, строевая, занятия по специальности, полёты по плановой таблице, обед, политзанятия, личное время, вечерняя поверка, отбой. В первое утро половина лётчиков проснулась за полчаса до подъёма и лежала, дожидаясь команды.

На физзарядку выходили на полосу. Батя бежал впереди в нательной рубахе и держал такой темп, что к западному краю плит строй растягивался на полкилометра. Он сам вёл и строевую. Три года лётчики ходили по полю как придётся, с планшетом под мышкой и шлемофоном в руке, а теперь топали по бетону в ногу, и