Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Четвёртого с утра наконец разъяснилось, и бетон на полосе просох за час. Шестёрку подняли патрулировать над дорогами к Эльбе. Перед вылетом Батя собрал её у своей машины.

‐ Над рекой могут быть союзники. Увидел чужую звезду, качни крылом и отвали влево, в хвост не заходить.

До Эльбы лёту было минут двадцать пять. Река открылась издалека, широкая, серая, с песчаными отмелями и заливными лугами по обоим берегам. Под нами тянулись дороги, и по всем на запад двигались немцы: пешком, на велосипедах, на телегах, редко на машинах. Никто из них не стрелял и не прятался.

У реки люди стояли толпой перед взорванным мостом, по обломкам его пролётов перебирались на тот берег по одному, а между берегами сновали лодки и плоты из бочек. На том берегу у воды стояли грузовики с белыми звёздами на дверцах, и солдаты в круглых касках принимали людей с лодок. Приказа бить по ним у нас не было. Шестёрка прошла над рекой и развернулась вдоль неё на север.

‐ Первый, спереди четыре, наша высота! — доложил Дорохов. — «Фоккеры». Разрешите?

Они шли с запада из-за реки широким строем и на встречных начали отворачивать. В крене ведущий показал крыло: не прямое, как у «фоккера», а округлое, эллипсом, и сам он был заметно крупнее и толще. На крыле у него белая звезда на синем круге с белыми полосами по бокам.

‐ Отставить! Это союзники. Всем качнуть крылом.

Я покачал первым. Четвёрка ответила тем же и прошла левее метрах в двухстах. Ведущий сдвинул фонарь и помахал рукой в перчатке, а замыкающий заложил вираж, разглядывая нас, и ушёл за своими обратно за реку. «Тандерболты». Две такие модели стояли у меня дома на полке, одна с отломанной антенной. На обратном пути под нами на восток навстречу немцам шли наши колонны, «студебеккеры» с пехотой и тягачи с пушками, и никто уже не задирал голову на звук моторов.

Дорохов молчал до самой посадки, а на рулении так резко затормозил, что машина клюнула носом. На земле он подошёл ко мне раньше, чем я вылез из кабины.

‐ Товарищ капитан, я же его в прицел взял.

‐ Знаю. Поэтому и спрашивать надо.

На разборе Батя выслушал Дорохова, потом меня, и коротко бросил: правильно. Мезенцев после разбора долго выпытывал у меня, как я разглядел, а потом сам нарисовал на обороте своей карты оба силуэта рядом, «фоккер» и американца, и долго их сравнивал.

За ужином Ковригин сел напротив меня с котелком и отодвинул мою кружку, чтобы видеть, сколько у меня осталось каши. Некоторое время он ел молча.

‐ Ты, Соколов, третий день кашу оставляешь.

‐ Не хочется.

‐ Из дома пишут?

‐ Пишут.

Он кивнул, доел, достал из кармана карандаш и что-то записал на манжете. Я разглядел только, что запись короткая.

Ночью я вышел к стоянкам. Часовой из батальона обслуживания окликнул меня от крайней машины, я назвал пароль и сел на ящик у капонира. Часовой постоял, потом подошёл и протянул кисет. Я отказался. Он свернул себе, прикурил в кулаке и сообщил, что мать пишет из-под Тамбова: картошку сажать некому, а ему ещё служить и служить.

‐ Посадят, — ответил я.

‐ Кто? Одни бабы остались.

‐ Думаешь, переломятся? Пасадят, будь уверен.

Он докурил, затоптал окурок и пошёл обратно вдоль стоянки, а я сидел на ящике, пока не сменился караул.

Пятого с утра опять моросило. Спиридоныч выменял у немки из соседней деревни десяток яиц на соль и варил их в котелке с луковой шелухой. Яйца выходили бурыми, и он раскладывал их на полотенце под навесом, никого к ним не подпуская до завтра.

Вылетов не было ни одного, полк сидел в готовности, и к обеду ее отменили. Я пришёл к машине в девять, потом в одиннадцать и в час. В третий раз Кондрат вылез из-под капота и сунул ветошь в карман.

‐ Командир, она никуда не денется. Я её с утра два раза смотрел.

Я постоял у крыла и пошёл к ангару. На лавке у ворот ко мне подсел Гаврилов. Он ни о чём не спросил, достал нож и стал строгать палочку, и мы просидели так, пока его не позвали к машине.

В ангаре Артём сидел на ящике и пришивал к гимнастёрке пуговицу. Я сел рядом, достал часы и завёл их, хотя заводил утром. Артём проследил за этим, откусил нитку и поинтересовался, какая муха меня укусила. Я ответил, что никакая.

Дважды я заходил к радистам в фургон, где пахло нагретыми лампами и махоркой, и спрашивал, что передают. Во второй раз старший радист снял наушники, прежде чем я открыл рот, и доложил, что ничего нового, как и час назад.

После обеда я нарезал круги по полосе. От ангаров до западного края плит было сто сорок, и на восьми из них серели свежие заплаты. На краю полосы меня догнала полуторка. Батя ехал с КП дивизии, велел шофёру остановиться и открыл дверцу.

‐ Ты что тут потерял, Соколов?

‐ Ничего. Хожу.

Батя разглядывал меня из кабины так долго, что шофёр успел свернуть самокрутку. Потом захлопнул дверцу, и полуторка ушла к казарме.

Вечером в ангаре собрались почти все. Лампы были немецкие с зелёными эмалированными абажурами и висели на проводе, который Пахомыч протянул от трофейного движка с генератором. Ковригин принёс из дивизии сводку и прочитал её с порога: немецкие войска в Голландии, Дании и на северо-западе Германии сложили оружие перед англичанами. Спиридоныч перекрестился и сказал, что завтра Пасха и что это к добру. Ковригин сделал вид, что не расслышал.

‐ К Троице кончится, — объявил Мезенцев и полез за своей картой. — Кто на что ставит?

‐ Как Прагу возьмут, так и кончится, — отозвался Гаврилов.

Кузьмин ставить отказался и сел в угол со своей гимнастёркой. Мезенцев записывал ставки на полях карты, рядом со своими силуэтами. Артём повернулся ко мне.

‐ А ты, командир?

‐ До Дня Победы неделя, не больше.

В ангаре стало тихо. Пётр отложил письмо и посмотрел на меня.

‐ До какого дня?

‐ До того самого. Кончится война, как-нибудь его и назовут.

‐ Назовут, — Гаврилов кивнул. — Днём, когда домой отпустят.

‐ Ты сперва доживи, — Кузьмин перекусил нитку, — потом называй.

Мезенцев