Небесный этюд 3 - Слава Лунич

набором, и за полминуты серый силуэт сжался в точку меньше мушки, а потом пропал в дымке над западными кварталами. Мотор выдал всё, что мог, а между нами лежало уже два километра, потом три.

‐ Первый, брось его! — крикнул Пётр. — Не догонишь!

Я убрал форсаж и развернулся к «илам». С такими будут драться через пять лет над Кореей, и тоже на машинах без винтов.

Подбитый «ил» пробирался домой, волоча из-под крыла белый след. Замыкающая пара «илов» сомкнулась вокруг него, и втроём они ушли на восток.

На стоянке Кондрат спросил не про немца.

‐ Форсаж давал?

‐ Давал.

‐ Сколько?

‐ Минуты три. Может, четыре.

Он записал цифру в формуляр мотора и полез снимать капот, а я пошёл на КП. Батя выслушал мой доклад и помолчал.

‐ Я в феврале что велел?

‐ В бой не лезть, докладывать.

‐ Вот и докладывай. — Он раскрыл журнал.

После ужина Ковригин собирал в пекарне письма и раздавал пришедшие. Пётр как раз дописывал Маше и на полях нарисовал реактивного: узкий фюзеляж, под крыльями две сигары поменьше и за ними нитки дыма. Гаврилов посмотрел из-за его спины и заметил, что хвост у немца был выше. Замполит глянул на лист издали и вернул.

‐ Переписывай. Цензура всё равно вымарает, а письмо задержат.

Пётр переписал лист без реактивного, а черновик сжёг в печке. Мне Ковригин положил на стол толстый конверт из Свердловска и тут же раскрыл ведомость под роспись. Почерк Голубя на конверте был ровный, без прежнего сползания к концу строки, и я прочитал письмо там же у лампы, пока Пётр переписывал своё.

Первая страница была про сестру. Фамилия у Нины давно мужнина, Кочнева, и в посёлке на Уралмаше его самого теперь зовут Кочневым. Почтальонша первый месяц носила письма на Голубева в соседний подъезд, так что конверты следовало надписывать на Нину. Её муж Семён варит сталь в мартеновском цехе и дома бывает между сменами по двенадцать часов. По субботам он пилит во дворе дрова, а Голубь сидит рядом на чурбаке, держит бревно левой рукой и считает резы.

Племяннику Витьке четырнадцать. Он учится в ремесленном, ходит в чёрной форме с ремнём и третий месяц просится к дяде в аэроклуб, куда берут только с шестнадцати. Младшая, Тоня, пошла в первый класс. Вечерами она выводит за кухонным столом прописи, напротив он правой рукой пишет письма, и Тоня проверяет у него наклон.

В аэроклуб Осоавиахима Голубь устроился сам ещё в марте. Летать ему там не дают, на это ушло полстроки. Три вечера в неделю он читает теорию: мотор, аэродинамику, штурманское дело. Учеников двадцать два, половина девчонки с завода. На доске рисует мелом три гильзы и разбирает по ним заход. «Ни черта пока не понимают, — писал он, — но две толковые есть».

Весна у них поздняя. Городской пруд ещё подо льдом, у плотины вода открылась, и мальчишки ловят там рыбу на удочки из прутьев. Соседка по дому, глухая старуха Макаровна, каждое утро в очереди за хлебом спрашивает у него, взяли ли Берлин, и он отвечает ей в самое ухо: берут. До булочной он теперь ходит с одним костылём и палкой.

Там же, сразу после булочной, в середине абзаца рассказал про Звезду. В марте вышел Указ, а в начале апреля его вызвали в облвоенкомат. Военком говорил минут двадцать, а Голубь стоял, навалившись на костыль, и больше всего боялся уронить палку на паркет. Грамоту Нина повесила над сундуком, на котором он спит.

В конце шли вопросы по номерам. Первым стоял Ремизов: достаёт ли он уже рукой до верха косяка. Вторым Кузьмин: принял ли звено или так и водит без бумаги. Третьим Воронов: пришёл ли Указ. Последним Гаврилов: нашлись ли его родные. Я собрал листы и вложил обратно в конверт.

Утром двадцать девятого у колеса моей машины на чистой тряпке лежали по порядку все двадцать восемь свечей, которые Кондрат выкрутил с вечера. Сам он промывал в бензине над котелком сетку маслофильтра и разглядывал её на солнце, поворачивая то одной, то другой стороной. Стружки на ней не было, и сетка встала на место.

Батя с утра заполнял на КП журнал. Я положил перед ним лист, отогнув его на строке про Звезду. Он прочитал строку, потом весь лист с начала.

Осенью сорок четвёртого он сказал про Голубя, что больше ничего для него сделать не может. Теперь он вернул мне письмо, достал из стопки чистую бумагу и отвинтил колпачок у ручки.

‐ Адрес продиктуй.

Я продиктовал с конверта. Он записал адрес в углу листа, ниже вывел «Андрей Степанович», посидел над этим и снова взялся за ручку. Я вышел.

Днём полк работал парами по вызову «Липы». Пехота выкладывала свои полотнища на крышах всё ближе к центру, и с каждым вылетом они ложились на квартал-другой ближе к собору на острове.

Под вечер «Липа» навела нас с Артёмом на Тиргартен. Через парк от Бранденбургских ворот на запад шёл широкий проспект, и немцы сажали на него самолёты. Фонари вдоль него были спилены, воронки засыпаны щебнем, и посередине как раз разбегался маленький «костыль» на длинных ногах шасси.

Я свалился на него со стороны реки. «Костыль» оторвался от асфальта, когда до него оставалось метров шестьсот, и сразу пошёл вбок над самыми деревьями. Летел он не быстрее полуторки, я мчался вчетверо быстрее, и в прицеле он пробыл меньше секунды. Очередь срезала верхушки деревьев у него за хвостом, я проскочил над ним и потянулся вверх. Когда я развернулся, над парком висел один дым, а с башни у зоопарка по нам уже били спаренные стволы.

‐ Второй, уходим к реке.

Артём дважды щёлкнул в наушниках и ушёл за мной вниз под разрывы. На земле он обошёл мою машину, заглянул в стволы и покачал головой.

‐ Вчера немец для тебя быстрый был, сегодня медленный. На тебя, командир, не угодишь.

Он увернулся от моей перчатки и ушёл к своей машине.

Вечером Батя передал новость Ковригину. За ужином в пекарне стояла очередь к котлу, лётчики вперемешку с технарями, когда замполит встал в дверях.

‐ Голубеву Героя дали! Андрею Степановичу!

Спиридоныч от неожиданности уронил черпак в котёл. Потом за адресом ко мне подошли Мезенцев, Гаврилов и Кузьмин с огрызком карандаша. Свой ответ я начал там же, за столом, на котором утром двадцать пятого остывал хлеб, и писал по его