Небесный этюд 3 - Слава Лунич

‐ Первый, сверху пара, со стороны солнца, — доложил Бурцев.

‐ Шестой, пара твоя.

‐ Пара моя.

Косых с Бурцевым пошли вверх навстречу «фоккерам», и те, не дойдя до реки, повернули на запад. Косых гнал их до края дымки над центром города и вернулся, а Бурцев держался за ним справа на своих сорока метрах и ни разу не отстал. На обратном пути я оглянулся на переправу. На крыше завода рядом с полотнищем стояли двое и махали пилотками. На земле Бурцев первым делом пошёл к Клаве и доложил ей, сколько дал очередей, раньше, чем она успела спросить.

Во втором вылете к переправе пришли «фоккеры» с бомбами, восемь штук. Шли они низом вдоль реки с запада, прикрываясь дымкой над центром города, и первым их заметил не я, а станция.

‐ «Кама», я «Липа». По воде с запада восемь, идут на переправу.

Я развернул шестёрку и бросил её вниз наперерез почти к воде. «Фоккеры» шли плотно парами, и первая уже поднимала нос для сброса, когда я подошёл к ней сбоку. Ведущего я поймал в прицел на подъёме, от его крыла отлетела законцовка, и бомбы упали в воду метрах в трёхстах от катеров. Между ними и заводом встали четыре белых столба. Пара Петра насела на вторую пару сбоку, и та отвалила к югу, высыпав бомбы в сады. Остальные четыре не стали дожидаться своей очереди: развернулись над электростанцией и ушли вверх в дымку над центром города.

На третьем вылете над рекой появилась шестёрка «аэрокобр» из другого корпуса. Она шла от центра города на снижении прямо на завод, и ведущий уже опустил нос.

‐ «Липа», «кобры» заходят на завод! Там наши!

Станция ответила не сразу. За эти секунды я развернул шестёрку поперёк их курса и провёл над самым коньком. Ведущий «кобр» отвалил в сторону, так и не дав очереди, а через минуту «Липа» перенацелила их на немецкую батарею в парке ниже по реке.

Всего за день слетали четыре раза. К четвёртому вылету красное полотнище висело уже и на доме за заводом, по двору которого я бил утром. К вечеру у электростанции навели паром, и по нему пошли пушки. В этот день вернулись все.

Ковригин приехал затемно. Дом за сквером сгорел до подвала, и там лежал мотор. Пехотинцы, бравшие квартал, похоронили во дворе то, что нашли, и поставили на могиле доску, на которой химическим карандашом было выведено одно слово: «Лётчик». Фамилию замполит дописал сам. Он рассказал это в сенях, никого не отзывая в сторону, и Косых спросил у него только название улицы. Я дописал ее в письмо его матери, и утром Ковригин увёз письмо вместе с донесением.

Ужинали в пекарне. Спиридоныч раздавал из котла у открытой печи, и от неё шёл хлебный запах, хотя хлеб в ней никто не пёк с тех пор, как ушёл хозяин. Косых сел с Бурцевым в углу у мешков с мукой и первым отставил котелок.

‐ Завтра, если опять над водой… — начал он и остановился.

Бурцев ждал, держа ложку над котелком.

‐…держись выше меня, — сам договорил Косых.

Глава 17

Спиридоныч решился испечь хлеб двадцать четвёртого вечером. Мешки с ржаной и пшеничной мукой стояли в пекарне с тех пор, как ушёл хозяин, и повар четыре дня обходил их, как чужое добро. Дрожжи он выменял на армейском полевом хлебозаводе за две банки тушёнки, туда и обратно его возил на «бюссинге» Пахомыч. Месили в хозяйском деревянном корыте на козлах, муку брали в пропорции один к одному.

Косых после ужина не ушёл, постоял у мешков и молча засучил рукава. Руки у него уходили в тесто по локоть, а Спиридоныч подсыпал муку и покрикивал, чтобы месил от краёв к середине.

Корыто на ночь накрыли периной с кровати из дома у колодца. За печью нашлась поленница сухого бука, хозяин запас его ещё с зимы, и в третьем часу Спиридоныч растопил им печь. Когда копоть на своде выгорела и кирпич изнутри посветлел, он сгрёб угли кочергой в угол, бросил на раскалённые кирпичи щепоть муки и начал считать вслух. На пятом счёте мука побурела, но не почернела. Хлеб он сажал длинной хозяйской лопатой по шесть за раз.

К подъёму запах стоял на всю деревню. Буханки остывали на столе рядами, тёмные, с лопнувшим боком, и каждому досталось по полбуханки сверх пайка. На стоянку лётчики несли их под мышкой, завернув кто в полотенце, кто в чистую портянку. Кондрат ждал у машины, с которой уже снял чехол. Свою половину я разломил на плоскости, и он взял кусок, откусил и долго жевал, глядя на капот.

‐ Мать по субботам такой пекла, — наконец сказал он. — На капустном листе.

Он доел, стряхнул крошки с ладони и полез под капот.

Двадцать пятого до вечера облачность держалась низко, и полк выпускали парами. Нам с Артёмом Батя отвёл кварталы за Шпрее: ходить над крышами и бить всё, что покажет пехота, чтобы немец не поднимал головы.

Стрелу нашли на третьем заходе. Её выложили из белых полотнищ на плоской крыше углового дома, остриём через улицу на пивоварню. Во дворе пивоварни между штабелями пустых бочек стояли миномёты. Я прошёл над двором вдоль штабелей и дал очередь по миномётам, Артём следом, снаряды разворотили верхний ряд бочек, так что они покатились вниз на расчёты.

К вечеру облака стали расходиться, и Батя созвал лётчиков к карте Мезенцева прямо на стоянке. В парке Фридрихсхайн Мезенцев ещё днём обвёл кружок, и командир постучал по нему ногтем.

‐ Тут зенитная башня, бетонная, этажей в десять. Над ней не ходить.

‐ Тяжёлые достанут километров на десять, товарищ майор, — Мезенцев поднял голову от карты. — Кружок тут ни при чём.

‐ Значит, нигде не висеть, — Батя свернул карту. — Прошёл и ушёл.

В восемь двадцать по московскому над выгоном на запад потянулись «илы». Они шли девятками одна за другой, и последней ещё было не видно, когда первая скрылась в дыму над городом. Моя шестёрка держалась над ними на двух тысячах. Дым над Берлином поднимался почти до нашей высоты и лежал бурой крышей, а в разрывах проглядывали вода Шпрее, обгоревший купол собора на острове и