Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Четвёртый вылет уже к вечеру прошёл пустым. Танки на дамбах за это время почти не сдвинулись, только те, что горели у подножия, догорели и перестали дымить. По гребню деревни в огне, и ветер нёс дым от них на восток через пойму к реке. Вечером Батя вышел от телефона и сообщил комэскам «завтра».

Из третьей эскадрильи в тот день не вернулся один, сержант из январского пополнения. Юдин после ужина обошёл все стоянки, спрашивая у каждой, не видел ли кто парашюта. Я не видел. Он кивнул и двинулся к стоянкам второй.

В кузне ужинали при лампе. Высоты за день не взяли, об этом говорили за каждым столом. Мезенцев расстелил на ящике карту и доказывал, что там бетон в три наката, раз пехота с утра лежит под склоном и головы поднять не может. Гаврилов уверял, что немцы свезли на гребень эсэсовцев со всей Германии. Опарин слушал обоих и качал головой. Лукин в тот вечер не доставал гармонь из чехла. Артём повернулся ко мне.

‐ А ты как думаешь, командир?

Я посмотрел на карту, где Мезенцев держал палец на гребне, и отодвинул пустой котелок.

‐ Думаю, завтра подъём в четыре. Идите спать.

Сполоснув котелок, я отправился к машине. Кондрат при прикрытой лампе протирал ветошью стекло кабины, мутное от пыли. Я опустился на ящик рядом и посидел немного. На западе над гребнем висело красное зарево, и оттуда не переставая била артиллерия.

Ночью над полем опять шли на запад дальние бомбардировщики, и их гул я слышал сквозь сон. Утром за чаем Артём подсел ко мне.

‐ Я его вчера совсем не видел, командир. Он на мне висел, а я не видел.

‐ На буром фоне их и я не вижу, пока не подойдут вплотную.

Артём покрутил кружку в ладонях и больше про это не заговаривал.

Семнадцатого снова штурмовали высоты. В десять за поймой полчаса била артиллерия, и сразу за ней над гребнем потянулись Ту-2, девятка за девяткой. Их бомбы легли за Зееловом, и над городом встала рыжая кирпичная пыль, светлее той бурой, что была над поймой.

За день полк сделал пять вылетов, и на каждом я водил шестёрку над высотами. Я узнал гребень на первом же заходе по изгибу склона южнее города. На втором вылете поднялся весь полк, и первая эскадрилья, как всегда, шла нижним ярусом.

‐ «Кама», я «Липа». Большая группа, до тридцати, «фоккеры» с бомбами и прикрытие.

Прикрытие сверху связал Юдин, и его команды сразу забили наушники. Опарин ушёл на тех, кто прорвался к среднему ярусу. Нам достались «фоккеры» с бомбами. Они шли на пятистах метрах в самой пыли, и первого я увидел, когда до него оставалось метров триста: серый силуэт то проступал из мути, то пропадал. Я довернул и дал очередь навскидку, мимо. Тот сбросил бомбы, не глядя, и рванул вверх, прямо на меня. Мы разошлись так близко, что его струя тряхнула мою машину.

Я поймал второго на развороте. Он повернулся слишком широко, и на полсекунды его силуэт оказался у меня в кольце прицела. Я выстрелил, от его крыла полетели куски, и он ушёл вниз в пыль. Рядом Пётр кричал Гаврилову, чтобы тот отвернул, ведомый дернулся, и там, где он только что шёл, из пыли снизу протянулся длинная трасса.

Бой занял минуты четыре. Потом «фоккеры» отвалили к западу, оставив бомбы в пойме, а шестёрка собралась над дамбой и пересчиталась. Были все. На стоянке у Гаврилова нашли две дыры в стабилизаторе, и Кондрат, проходя мимо, покачал головой.

Над склоном пыль стояла гуще вчерашнего. На третьем вылете Дорохов первым заметил впереди в мути силуэт, шедший нам навстречу.

‐ Первый, спереди в пыли кто-то. Можно?

‐ Жди.

Через три секунды из мути вышла «аэрокобра» с красной звездой на борту и проскочила между нами и Петром. Дорохов в эфире замолчал. После посадки потоптался возле Кузьмина и отошёл, так и не заговорив.

На четвёртом вылете немцы свалились на нас сверху из-за солнца двумя парами «мессеров». Пётр взял на себя первую и отвёл её за гребень. Вторая прошла мимо меня и зашла Кузьмину в хвост, ведущий уже открыл огонь, когда Дорохов, на этот раз не спрашивая, развернулся ему навстречу и срезал его очередью с короткой дистанции. «Мессер» задымил, перевернулся и ушёл вниз, а его ведомый на полном газу двинул на запад. Где упал ведущий, никто не видел.

‐ Спасибо, Четвёртый, — сказал командир звена в эфир.

На земле он подошёл к Дорохову, хлопнул его по плечу и пошёл докладывать.

Пехота к вечеру дошла до середины склона и там залегла. На пятом вылете, уже в сумерках, гребень мигал вспышками выстрелов. Танки у подножия стояли теперь в два ряда.

Вечером Гаврилов сидел в кузне над полным котелком. На последнем вылете он был ниже всех и видел, как из горящего танка у подножия вылезали танкисты, двое, один так и остался лежать на броне. Он рассказал это, повторяя некоторые фразы. Я доедал свою кашу.

‐ Ешь, — сказал я. — Завтра опять пять вылетов.

Гаврилов посмотрел на меня и взял ложку. После ужина я доложил Бате: пять вылетов, два боя, потерь нет, один «фоккер» подбит мной, один «мессер» Дороховым, оба не подтверждены. Он дослушал, не отрываясь от журнала.

У оружейников на фанерке напротив номеров первой эскадрильи за день набралось больше двух тысяч снарядов, и Клава обвела эту цифру карандашом.

В ту же ночь Ковригин собрал партбюро прямо в кузне между котлами, и Дорохова приняли кандидатом в члены партии. Я писал ему одну из рекомендаций и уложился в четыре строчки.

Утром восемнадцатого колдун на сосне вытянулся на восток: ветер сменился на западный и принёс к полю запах гари. Нас в тот день послали штурмовать гребень по вызову пехоты. Батя ещё затемно раздал комэскам сигналы на день по таблице из дивизии: свой край пехота обозначает полотнищами, цель показывает ракетами в её сторону, а вызывает нас через «Липу». Перед вылетом шестёрка собралась у моей машины.

‐ Куда летят ракеты, туда и бьём. Над полотнищами не стрелять, там наши.

‐ А если полотнищ не видно? — спросил Гаврилов.

‐ Тогда вообще не стрелять.

Пехота лежала на склоне у самого гребня.

‐ «Кама», я «Липа». Пехота просит по гребню, смотрите ракеты.

Из дыма одна за другой ушли к гребню две ракеты и упали