Небесный этюд 3 - Слава Лунич

В лесу за полем встала тяжёлая батарея. Её расчёт по утрам ходил в кузню к Спиридонычу за кипятком и каждый раз приносил взамен охапку наколотых дров. Перед наступлением в полку пошли заявления о приёме в партию, и Ковригин завёл под них отдельную папку. Писали почти одинаково: «Хочу идти в бой коммунистом». К субботе папка у замполита не закрывалась. Дорохов, прежде чем садиться за своё заявление, пришёл спросить разрешения у меня.

У КП на высокой жерди висел колдун, полосатый полотняный конус, по которому на посадке смотрят ветер. Жердь вкопали в день перелёта. Шестого вечером Пахомыч сдавал на «бюссинге» задом к КП, чтобы сгрузить ящики, и в темноте задел её углом кузова. Жердь переломилась у основания и упала поперёк тропинки к кухне. На треск вышел Заболотный с фонарём, прикрытым ладонью.

‐ Кто сломал? Пахомыч. Чем? Кузовом. — Инженер посветил на излом. — А ставить кто будет?

Пахомыч дослушал, подставив инженеру здоровое ухо, и сообщил, что жердь была гнилая и при первом ветре упала бы сама. Наутро он уехал в лес и к обеду привёз в кузове сосну метров восьми уже без кроны. Два вечера он снимал с неё кору, после чего сосна легла на козлы у КП и там осталась. Инженер требовал вкопать её на полтора метра, а свободных рук находилось. Колдун пока привязали к шесту, который прибили к углу кузни.

Одиннадцатого комэсков возили в штаб дивизии. Там на длинном столе лежала карта переднего края, и майор из армии полдня гонял нас по сигналам: какой ракетой пехота просит огня, как выкладывает на земле полотнища, чем обозначают себя танкисты. Опарин записывал в блокнот, Юдин запоминал на слух. Назад меня вёз Пахомыч. На полевой почте он заодно получил мешок для полка и сунул его мне на колени.

Сверху в мешке лежал треугольник из Рязани. Развернул его на дамбе, пока «бюссинг» переваливался по выбоинам. Начиналось письмо не так, как обычно: «Коля, сынок, нет больше нашего отца».

Умер он в понедельник девятнадцатого утром. Встал затемно, нагрел на плите пойло и понёс поросёнку. Мать нашла его на порожке сарая, ведро стояло рядом полное. Соседка сбегала в поликлинику за врачом, у которого отец лечился с декабря. Капли отец пил по часам, а в бумаге, которую мать получила на другой день, стояло «паралич сердца».

Хоронили в среду на Лазаревском, возле его матери. Гроб сколотили сторожа со склада, они же и копали, а соседка, та, что с козой, три ночи ночевала у матери.

Про воскресенье мать написала подробно, будто боялась забыть. Вечером отец слушал по радио сводку, нашёл на своей карте Кольберг у самого моря и обвёл карандашом. Потом сел к печке и до ночи говорил про меня. Скорей бы вернулся. Сходить бы на Оку на зорьке, как до войны ходили, удочки у него целы. Мать спросила, с чего он на ночь глядя разговорился, а он ответил, что соскучился, и лёг раньше обычного.

Столбы лежат в сарае, как он их сложил. Карту она не снимает.

Восемнадцатого, в то самое воскресенье, я кружил над Кольбергом пониже, и снизу по нам уже не стреляли. Письмо было помечено двадцать первым. Три недели оно ехало через всю Белоруссию и Польшу, а я всё это время жил обычной жизнью: грузился в Померании, перелетал на Одер, висел над крепостью, писал в Бежецкий район матери Лапшина. Моё письмо про столбы ушло из Померании семнадцатого, и она читала его уже одна.

Пахомыч косился на меня с той минуты, как я развернул треугольник, а на середине дамбы остановил машину, заглушил мотор, достал кисет и протянул мне. Я отказался. Кисет пролежал между нами на сиденье, пока хозяин сворачивал себе. Дальше Пахомыч ехал медленно и объезжал каждую выбоину. На поле он высадил меня у стоянки, а сам повернул не к складу, а к подвалу, где жил Ковригин.

Тот нашёл меня в кузне за ужином. Встал в дверях, загородив их целиком, и очередь к котлу обернулась.

‐ Кто? — спросил он с порога.

‐ Отец.

Замполит говорить тихо не умел, но в тот вечер очень старался, и все-таки его слышала вся кузня. Он посочувствовал, назвал отца человеком, видно, правильным и пообещал сегодня же написать в рязанский горвоенкомат: матери фронтовика положено подвезти дров и вспахать огород, и пусть только попробуют не вспахать. На манжете у него появилось «Рязань, горвоенкомат».

‐ Адрес у меня есть, — прогудел он уже из дверей.

После него подходили до темноты. Спиридоныч выловил мне со дна котла кусок мяса побольше и перекрестился свободной рукой. Клава принесла от оружейников два куска сахара в бумажке и оставила возле миски. Гаврилов подсел было с кружкой, открыл рот, закрыл, вздохнул и пересел к Мезенцеву. Кузьмин на ходу сжал мне плечо. Юдин постоял рядом, повертел в руках планшет и так и не заговорил.

Батя прислал за мной уже в темноте. Он сидел на КП над фанеркой с составом на завтра и, прежде чем заговорить, долго на меня смотрел.

‐ Когда?

‐ Девятнадцатого марта.

Он шевельнул губами, отсчитывая назад, потом стёр на фанерке верхнюю строчку и вписал над шестёркой мою фамилию.

‐ Завтра на переправы ведёшь ты, — сказал он. — С рассвета.

В подвале Пётр сидел над письмом Маше за столом из двери. Когда я спустился, он закрыл чернильницу и в тот вечер её больше не открывал. Артём сел рядом, как только я опустился на нары.

‐ А какой он был?

Я рассказал, что знал. Сторожил склад ночь через две. Повесил на кухне карту из газеты и отмечал по сводкам города. Откармливал поросёнка к моему приезду. Артём так и не дождался продолжения.

‐ Дед у меня к свадьбе отдельный улей держит, — проговорил он. — Никому из него не даёт.

Ночью я вылез наверх и сел на Пахомычеву сосну. Ошкуренный ствол пах смолой. За поймой на западе изредка взлетала немецкая осветительная ракета, повисала над дамбой и гасла.

Я знал отца Соколова по строчкам в письмах. Валенки в галошах, в которых мать ходит по двору. Бадья, про которую он по моему описанию определил, сколько на ней должно быть обручей. Карта на кухонной стене. Поросёнок, столбы, третья груша для Петра. Я ни разу не слышал его голоса, и на рязанской улице мы бы разошлись, не оглянувшись.

Своих я лишился под