Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Кондрат разбудил меня в половине десятого, хлопнув ладонью по плоскости у меня над головой. Туман поредел до легкой дымки, и из неё проступила стоянка Петра вместе с Гавриловым, который сидел на чехле и жевал хлеб. Пётр отвинтил свою звезду, завернул в носовой платок и отдал на хранение механику, вместе с документами. Батя собрал первую эскадрилью у КП.

‐ Прикрыть пехоту перед Зееловом, на полутора тысячах. — Он посмотрел на дымку над полем. — Садиться будете по полотнищам.

Заболотный уже выложил вдоль полосы белые полотнища через каждые полсотни метров. Взлетали по одному с интервалом. Артём на разбеге сошёл с прямой к краю, прямо на полотнища, удержал машину педалью и оторвался в полусотне метров за мной. На трёхстах метрах дымка кончилась. Сверху поле пропало, из дымки торчал только лес на опушке.

До реки было три минуты лёту, до высот ещё столько же. Я узнал Одер по дамбам. У Кюстрина стояли все мосты, включая наш понтонный, и по ним шли на запад машины. За поймой над всем Одербрухом до самых высот лежала бурая пелена метров в четыреста толщиной, и в ней вспыхивали и гасли разрывы. Землю сквозь неё я не видел. Солнце светило в спину, и пелена под нами отсвечивала рыжим. Где кончается пойма и начинаются высоты, я понял только по вспышкам немецких батарей: они разместились по гребню ровной цепочкой.

В наушниках стоял сплошной гвалт. Кричали «Клёны», «Вербы», какие-то незнакомые «Грачи», кто-то ругался, кто-то звал «Липу» и не мог дозваться, и свой позывной я разобрал только на третий раз, когда станция повторила его по слогам. Какой-то командир группы долго и безнадёжно звал своего «Третьего», чтобы тот вернулся в строй, и третий так и не отозвался. Один раз сквозь гвалт прорвался чей-то крик, что он горит, и оборвался на полуслове. Чей это был голос и из какого полка, в шестёрке никто не понял.

Первую девятку «илов» я увидел, когда до неё оставалось метров двести. Она вылезла из бурой стены прямо перед нами, набирая высоту после захода, и ведущий прошёл так близко, что я разглядел белую цифру у него на киле. Я рванул шестёрку вверх и вправо, и девятка проползла под нами.

‐ Первый, слева сверху шестёрка! — крикнул Пётр.

Я поднял голову. Это были «лавочкины» из соседней дивизии. Они шли тем же курсом, покачали нам плоскостями и ушли к северу.

Сорок минут шестёрка рассекала над поймой взад и вперёд. Немцы на этом вылете так и не появились. Зато я видел пять девяток «илов», две девятки «пешек» и без счета своих истребителей. Садились по полотнищам. У начала полосы Заболотный жёг дымовую шашку, и по её белому хвосту шестёрка выходила на посадку. Я стащил шлемофон и кивнул Артёму на запад.

‐ Не эфир, а общий чат.

‐ Чад, — согласился Артём. — Над поймой сплошная копоть, я земли так ни разу и не увидел.

Он пошёл к бачку с водой. Лица у всех шестерых были серые от пыли, и только вокруг глаз остались светлые круги. Пока машины заправляли, Спиридоныч привёз на стоянки обед в бидонах, и ели стоя прямо у колёс. Бачок с водой пустел за один перерыв.

Клава меняла ленты, не дожидаясь, пока остынут стволы, а Пахомыч гонял «бюссинг» к закопанным бочкам и обратно, и за ним по полю тянулся хвост пыли. Кондрат выметал из моей кабины пыль сапожной щёткой и ворчал, что тут впору грядку делать. Инженер встречал каждую машину на стоянке и заставлял механиков протирать заборники, пока лётчик ещё сидел в кабине.

На втором вылете «Липа» бросила нас к «илам», которые работали под самым склоном. Мы опоздали на минуту. Пара «фоккеров» уже выскочила из пыли снизу, прошла сквозь девятку и ушла обратно в муть, один «ил» вывалился из строя и потянулся к земле с огнём под крылом. Он рухнул в пойму между двумя каналами, из него никто не выпрыгнул. Пётр с Гавриловым нырнули за парой в пыль и через минуту вынырнули ни с чем.

На этом же вылете пыль добралась и до меня. У «семёрки» часть воздуха от заборников в корне крыла идёт на обдув кабины, и вместе с ним внутрь пошла мелкая бурая взвесь. Время о т времени я прижимал ко рту печатку, чтоб отдышаться и откашляться.

К полудню дымка поднялась, и на третьем вылете земля открылась. Вся пойма перед высотами была забита нашими танками. Они стояли на дамбах колоннами в три-четыре километра, нос в корму, а по обе стороны от дамб блестела вода и тянулись каналы. Передние дошли до подножия, и там их жгли с гребня. Я насчитал под склоном двенадцать чёрных столбов дыма.

‐ «Кама», я «Липа». Над высотами «фоккеры» с бомбами, заходят на танки.

Их было двенадцать, три четвёрки, шли низко над самым склоном. Я повёл шестёрку вниз наперерез. На буром фоне «фоккеры» терялись, и я уцепился взглядом за головную четвёрку. Пётр с Гавриловым ударили по второй, Кузьмин с Дороховым по третьей.

Ведущий немец заметил нас метров за восемьсот и сбросил бомбы, не дойдя до дамбы, перед первым танком колонны из воды поднялись четыре грязных фонтана. Его ведомый замешкался с бомбой. Я подошёл к нему сзади сверху на двести метров и дал очередь по кабине. «Фоккер» дёрнулся, бомба оторвалась и ушла в канал, а сам он перевернулся и врезался в луг по ту сторону канала в сотне метров от головной машины.

‐ Первый, горит. Упал у наших, — доложил Артём.

Через секунду голос у него сорвался.

‐ Меня сзади!

Я обернулся. У Артёма на хвосте висел третий из четвёрки, и трасса от него уже шла над плоскостью. Ведомый бросил машину в крен и ушёл вниз к самой воде. Я довернул на немца, дал очередь с большого угла, мимо, но тот не стал проверять, попаду ли я со второй, и ушёл вверх к гребню.

Остальные побросали бомбы наугад и тоже отвалили. Кузьмин гнал одну четвёрку до самого склона, пока с гребня навстречу не потянулись трассы зениток. Второй пристроился ко мне на выходе, и я видел, как он вертит головой.

На стоянке Кондрат выслушал про «фоккера» и спросил, кто видел.

‐ Танкисты.

‐ Знаяит напишут. — Он нырнул под