Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Краснодаром. У моего отца в гараже над верстаком висели две удочки в брезентовом чехле. Купил он их, когда мне было лет десять, и каждую весну снимал чехол, протирал катушки и говорил, что на майские поедем на водохранилище. На майские у меня каждый раз находились свои дела, и удочки возвращались на гвоздь.

Оба звали меня на рыбалку.

Мартовское письмо лежало в планшете. Я зажёг спичку и нашёл в нём строчку про столбы. Спичка догорела до пальцев. Кондрат пришёл, когда я чиркал второй. Принёс из кузни две кружки чая, одну поставил на сосну возле меня, со своей сел на другой конец. Пили молча. Допив, он забрал у меня пустую кружку и ушёл к стоянке.

Механик поднял меня ещё до четырёх, хотя вылет стоял на рассвете. Батя собрал шестёрку у полуторки при фонаре и посмотрел сперва на меня, а уже потом на карту.

‐ По мостам у Кюстрина немцы пускают «двухэтажных»: внизу «юнкерс» без экипажа, с взрывчаткой в носу, сверху на подпорках «фоккер», который его ведёт. — Командир погасил фонарь. — Сам не видел, из дивизии прислали разведсводку.

Я видел эту связку. В той жизни она два года простояла у меня на шкафу, с отломанной подпоркой под «фоккером», и на листке, вложенном в коробку, было написано, сколько у неё в носу взрывчатки. Тонна семьсот с лишним.

‐ Ближе трёхсот к нижнему не подходить, — добавил я своим. — Рванёт, соберут нас в одну воронку.

‐ А верхний потом куда? — спросил Артём.

‐ Домой. Если отпустим.

Взлетели на рассвете. Над Одером лежала дымка, а у переправ её сгущали сапёры: на правом берегу горели дымовые шашки, белая пелена ползла по воде, и из неё торчали только понтоны ближнего моста с колонной грузовиков. Выше по реке строился на сваях второй мост.

‐ «Кама», я «Липа». К мостам с запада восемь, полторы тысячи, с ними что-то большое.

Я увидел их через минуту. Впереди и выше четыре «фоккера», за ними пара, а посередине и ниже всех тяжело плыл двухмоторный «юнкерс» с истребителем на спине.

‐ Воронов, Кузьмин, берите прикрытие. Второй, работаем по нижнему.

Артём ответил, дважды нажав кнопку. Пётр с ведомым развернулись на передних «фоккеров», Кузьмин с Дороховым пошли на пару, и немцы рассыпались, не успев сомкнуться над связкой. Крайний «фоккер» четвёрки попал Гаврилову под очередь на встречных курсах, перевалился на спину и потянулся к земле с чёрной спиралью дыма. В наушниках прорезался Дорохов.

‐ Третий, стреляю?

‐ Бей! — рявкнул Кузьмин.

Я ушёл под связку и зашёл ей в хвост снизу, куда верхнему не заглянуть. Она летела медленно, едва за четыреста, и я догнал её за полминуты. Метров с пятисот стали видны подпорки, голова лётчика под фонарём «фоккера» и тупой нос «юнкерса» без единого стекла, из которого вперёд торчал длинный стержень. Лётчик оглянулся, и у подпорок вспухли два белых дымка. «Фоккер» подскочил вверх, как пробка, а «юнкерс» клюнул и стал полого падать к земле точно на мосты.

‐ Второй, верхний твой!

Артём ушёл вверх за «фоккером», а я дал ручку от себя и погнался за «юнкерсом». Моторы у того работали на полную, и на снижении он разогнался под шестьсот, так что семёрка догоняла его медленно. Пятьсот метров. Четыреста. Из дымки впереди выплыл понтонный мост, по нему ползли грузовики, и я увидел, как передний встал и из кабины выскочил шофёр.

С берега по «юнкерсу» открыли огонь наши зенитки. Разрывы мелькали у него спереди и позади, и я полез прямо в них. Один лопнул справа так близко, что я услышал его сквозь рёв мотора.

‐ Первый, сзади пара! — крикнул Пётр. — Отвожу.

Я не стал оглядываться. Где-то позади и выше простучала длинная очередь, трасса прошла высоко над фонарём и погасла впереди. С трёхсот я открыл огонь по правому двигателю «юнкерса». Снаряды легли в капот и корень крыла, из мотора ударил чёрный дым, и «юнкерс» стал заваливаться вправо. Следующей длинной очередью я прошёлся по той же плоскости. Нижний лёг на крыло, перевернулся и воткнулся в пойму метрах в пятистах от моста у кромки воды.

Я взял ручку на себя и влево так, что перегрузка вдавила меня в сиденье. За хвостом полыхнула вспышка, яркая даже при утреннем свете, и воздушная волна толкнула машину снизу, как на ухабе.

Когда я развернулся, над поймой стоял столб грязи и воды метров в сто и медленно оседал. Понтоны качались, грузовики на них стояли. Там, куда воткнулся «юнкерс», на лугу осталась круглая яма, и в неё уже набиралась речная вода. Пара, которую Пётр снял у меня с хвоста, уходила на запад, и за одной машиной тянулась серая полоса.

‐ «Кама», я «Липа». Мост цел. Спасибо, «Кама».

‐ Первый, верхний ушёл, — доложил Артём. — Дымит, но ушёл за пойму.

Кузьмин с Дороховым гнали свою пару до края поймы и вернулись. Над переправами держались, пока не пришла смена, и по мосту снова пошли грузовики. На земле Дорохов сразу же спросил у Кузьмина, можно ли записать, что он попал, и услышал, что записывать будет пехота, если найдёт.

На стоянке я не сразу выбрался из кабины. Кондрат не торопил: обошёл машину, открыл лючок на капоте, пощупал створки маслорадиатора под кабиной и только потом забрался на крыло.

‐ Целая, — сказал механик и вытер руки ветошью. — Вылезай, командир.

Под вечер на КП позвонили из дивизии насчёт «двухэтажного». Батя выслушал, ответил «Есть» и положил трубку. Потом повернулся ко мне и поинтересовался, сколько оставалось до моста. Я ответил, что пятьсот метров. Он кивнул, раскрыл журнал боевых действий и вписал туда строчку.

Тринадцатого с утра моя эскадрилья стояла в резерве. Я выпросил у Пахомыча лопату и пошёл к КП, где Заболотный ещё седьмого вбил колышек на месте старой жерди.

Дёрн снимался пластами, под ним рыжая глина. На глубине по колено она была сырая и так липла к лопате, что после каждого броска я стучал черенком о край ямы. Кондрат видел меня со стоянки, но от машины не отходил. На метре выступила вода, и тут явился инженер. Он глянул туда, протёр очки полой гимнастёрки.

‐ Копай ещё на штык, — сказал он. — А воду вычерпывай ведром, в глине она быстро не набежит.

В последний заход я вычерпывал ведро за ведром через каждые несколько бросков. Вода подтекала медленно и выше щиколотки